Владимир Сычев – русский Картье-Брессон | Игорь Свинаренко | ТУТ и ТАМ | окончание

September 16, 2016  •  Leave a Comment

http://tutitam.com/tegi/sychev

— Володя! В самом начале своей фотографической карьеры ты стал, как известно, вслед за великим Картье-Брессоном снимать полтинником. Купил, значит, себе в Казани «Зенит» с объективом «Гелиос»-44, фокусное расстояние 58 мм…

— Да. А потом я купил Nikon в Москве, уже когда стал выставки делать, и деньги появились. Тоже с полтинником. Да я и сейчас с полтинником хожу! Когда снимаю для себя. Я привык фотографировать нормальным 50-мм объективом. Светосила 1:1,4, обычная для нормального полтинника. Я хожу без сумки: просто одна камера и один объектив. А когда снимаю на заказ, то, конечно, я обязан минимум два фотоаппарата иметь с разными объективами. Это в сумке. Когда я в Париже жил и был профессионалом, то я брал сумку со всей оптикой и шел на съемку. Потом я понял, как нужно разделить. У меня были телеобъективы на двух Nikon, разные — 105 и 180. Это в начале, когда зумов не было. И две Leica были с широкоугольниками. А когда появились зумы, то я брал один 80-200, а второй 35-50, ну и еще 20. Потом перед Олимпиадой в Барселоне выпустили Canon автофокус (значит, это 1992-й). (А Олимпиады я снимал, начиная с 1984-го в Лос-Анджелесе). Я видел, как мужик рядом со мной снимал стометровку телевиком с автофокусом. Потом оказалось, что у меня шесть фото из 36 резкие, а у него — все! Не только я один — все тогда сразу поменяли свою технику на Canon. Потому что – автофокус!

— Итак, с Олимпиады в Барселоне ты снимаешь камерой Canon. Объективы у тебя какие, Canon же?

— Нет, у меня фирма Sigma, которая всегда была ширпотребом.

— Ну да, она дешевле. Это ты что ли из экономии?

— Sigma была дешевле! Но года три или четыре назад они наняли лучших в мире инженеров-оптиков и сделали новую линейку объективов, которая называется Art. Так выходит такое качество, что Canon рядом не стоял! Объектив Sigma стоит 1000 евро, а каноновский, который хуже — 1 800 евро! Sigma стали делать оптику в полтора раза дешевле и в десять раз лучше. Sigma — это у меня полтинник. Сейчас они уже и телевики выпускают, но я их пока не пробовал. Полтинник выпустил и Zeiss, но он большой и стоит 3500. Разница есть. А этот почти как Цейс, на 95 процентов то же качество, а стоит всего тыщу. К чему я это все говорю? Я надеюсь, что после ухода от пленки оптика еще играет какую-то роль. Которая затуманена после перехода на матрицу. Не знаю, почему качество оптики теперь не так видно…

Фото на разворот в Paris Match показывает уровень фотографа

— А сейчас уже не видно, на Leica снято или нет?

— Почти не видно. Это я про себя. Может быть, большие спецы различат… Сейчас это на уровне техники, а раньше было на уровне глаза.

— Надо решать по отпечатку 50 на 60 см с полного кадра — это все еще критерий?

— Володя, а какие у тебя были самые пиковые моменты в работе? Конечно, интересно старушек фотографировать в Казани, да. Но ты же снимал и важнейшие мировые события, и самых знаменитых персонажей! Уехав из СССР, ты, на Западе, в эмиграции, даже повысил свой статус!

— Мое звездное время — первые 10 лет. Пресса после еще была… В 1989-м я приехал в Берлин, стена еще была будь здоров! Я был там единственный фотограф из Парижа.

— Это все случайно?

— Нет, в Берлин — не случайно. Я читал в Париже газету Herald Tribune. Много писали про Хонеккера… Мне казалось, что там интересно, а скоро будет еще интереснее. Хотел поехать туда как журналист, но аккредитации живущим в Париже не давали. Поехал как турист: на машине, с одним фотоаппаратом и одним объективом, — как простой отпускник. Остановился в Западном Берлине и ездил каждое утро в Восточный, через Checkpoint Charlie (это для иностранцев, а для немцев был переход на Friedrichstrasse). 5 DM платишь и въезжаешь. Официоз я не мог снимать, потому что не был аккредитован и потому делал только иллюстрации: ходил по улицам и снимал народ — ну, как я в Советском Союзе это делал.

Первый мой репортаж, который я сделал для Запада, начав ездить в СССР, был из Чернобыля, из 30-километровой зоны…

И вот в очередной раз я еду в Восточный Берлин на машине, кладу сумку с фотоаппаратом на переднее сиденье, подъезжаю к Charlie, там та же тетенька, смотрит на меня и спрашивает:

— Журналист?

— Журналист.

— Zurueck.

Ну, я разворачиваюсь и уезжаю, уже в Париж, — всё! Мог позволить себе сказать правду: мой беженский нансеновский паспорт все равно заканчивался, мне так и так надо было ехать домой. Мне нужно в любом случае мой паспорт менять. Я получил новый, французский. И с ним уже аккредитовался как положено. Поскольку восточные немцы уже стали пускать журналистов.

И вот я снова читаю любимую газету Herald Tribune, а там пишут: в первых числах ноября будет пленум ЦК СЕПГ, и там исключат пять членов Политбюро. Я до сих пор не могу понять, откуда у них была такая информация. И почему они ее напечатали. Я подумал, что это не что иное как государственный переворот. Ведь пять членов Политбюро! Короче, приезжаю утром 8 ноября, а на Charlie та же тетенька:

— Гутен таг!

— Гутен таг! Их бин журналист.

— Их вайс! Но в прошлый раз у вас был другой паспорт.

я прямо из зала помчался на стенку... Я был там первый фотограф из Парижа! Единственный!

Я потерял дар речи! Она меня запомнила! Помнила!

— Она просто профи.

— Я пошел на пресс-конференцию, снимать там нечего, но я все же снимаю. А потом была знаменитая фраза Шабовского: он что-то сказал, и сразу все журналисты замерли, секунду стояла мертвая тишина. И потом вдруг все вскочили и побежали. Куда, что, зачем? Я не понял ни слова (я же не знаю по-немецки).

Я хватаю одного бежащего за грудки: да в чем же дело? Он сказал: «Стену открыли!». А мобильных тогда не было, и журналисты все побежали к телефонным кабинкам, звонить в свои агентства. Они — звонить, а я прямо из зала помчался на стенку. И все там снял как надо, мое фото было даже в Newsweek напечатано. Я был там первый фотограф из Парижа! Единственный!

В 90-е годы я стал ездить в командировки в Советский Союз: заказов тогда много было. Я раз десять ездил в Москву из Парижа на машине. Дешево, кстати, и быстро. Я за два дня доезжал до Москвы из Парижа, с французскими номерами. Первый мой репортаж, который я сделал для Запада, начав ездить в СССР, был из Чернобыля, из 30-километровой зоны…

Ну, надо сказать, тогда все было иначе. Раньше хорошо платили журналистам! У них и у нас были какие-то гарантии. А теперь молодежь сама по себе: на свои деньги едет в Ирак или в Сирию, чтоб имя себе сделать. И на каких условиях? Ни гонорара, ни страховок, ничего! Их убивают, почем зря… Ну, всегда есть риск. Но одно дело, когда это самодеятельность, и совсем другое – когда ты едешь от солидного агентства. И тебе хорошо платят. Вот мне в Москве в октябре 93-го прострелили ногу, хорошо, кость не задета, — навылет! У Останкино, когда был штурм телецентра. С утра была демонстрация на Октябрьской, люди дошли до Белого дома, прорвали кольцо. Я это всё снял, смотался в Шереметьево, нашел пассажира, который летел в Париж, и отправил с ним пленки, вернулся в город.

Сижу дома, смотрю телевизор. И вдруг вырубается одна программа. Другая. Телефон не отключили. Звонок из Парижа: «Владимир, там у телецентра стрельба идет! Давай быстрей!». Я помчался в Останкино.

За Белым Домом есть маленький стадион... И там на видны выбоины от пуль, уровне груди. Людей выводили и расстреливали

Приехал туда в 9 вечера. Уже темно. Как снимать? Со вспышкой — сразу засекут. Да и вообще снимать нечего. Непонятно, что происходит: кто-то стреляет куда-то. Где событие? Я ничего не мог снять, но не уходил, ждал, когда что-то будет происходит. Подхожу поближе. И вдруг – ррраз! Падаю. У меня в ноге пуля. Повезло: я через 40 минут был в Склифосовского, лежал на операционном столе. Было обидно, что я ничего не снял! Потому что ничего не было. А на следующее утро был штурм Белого Дома. Без меня. Я в больнице. И вот в Склифе дали мне местную анестезию. Доктор зашивал мне ногу, входное и выходное отверстия, и мы с ним по ходу дела разговариваем. Я его спрашиваю:

— Какая у вас ситуация?

Он отвечает:

— Вот прошло 2,5 часа с начала штурма, у нас уже 128 трупов и 400 раненых.

И все мне тогда говорили, что у Белого Дома 1500 человек убито. Но самое интересное не это. За Белым Домом есть маленький стадион. С бетонными стенами. И там на видны выбоины от пуль, уровне груди. Людей выводили и расстреливали. Я приехал туда через месяц, матери убитых повели меня на стадион и показали эти вот следы от пуль. Вот: Советский союз развалился, половина мира стоит пустая, так надо захватить мировую власть. Это типичный троцкизм!

— Да, да, мне нравятся твои рассказы про мировые заговоры, но мы об этом лучше отдельно поговорим, это большая тема. А в 93-м тебе в Москве просто повезло!  

— Один мой коллега спросил офицера, который «отличился» тогда в Останкино:

— Зачем же вы в фотографов стреляли? Нас же видно, у каждого камера на груди висит…

Тот сказал:

— Стреляли и будем стрелять.

Помню, с Солженицыным фантастическая была история! Он летел с Аляски в Магадан, и я на тот же рейс купил билет. И вот слушай! Солженицын проходит на посадку в Анкоридже, там рамка — вдруг зазвонило! Человек начал Солжа обыскивать. И нашел у него ручку с золотым пером. Это ручка зазвонила. Золотое перо Солженицына! И я это все снял!

— Прекрасный сюжет — «Обыск Солженицына». Человек возвращается на родину, после такой истории, и его обыскивают! Но, правда, американцы.

— Сели мы в Магадане. Выпустили только Солженицына, а нас — нет. Я только видел, как магаданские стоят, приветствуют великого писателя. Когда он обратно вошел в самолет, ему дают альбом Вадима Козина, певца, которой после отсидки на Колыме остался там: вот, подпишите ему, пожалуйста! И вот он смотрит на альбом и спрашивает: «А кто это такой?». А я сзади него сижу, все вижу и слышу, и говорю: «Александр Исаевич, подпишите, Козин — стоящий человек!». Он даже не знал, кто такой Козин.

— Ну, зеки не очень жаловали голубых…

— Мы потом переписывались, у меня два письма от Солженицына есть, но это другая история…

— Продашь на аукционе. В трудную минуту, если она настанет.

— Мы в Магадане, пока общественность чествовала классика, дозаправились и полетели во Владик.

Благодаря Солженицыну, я совершил кругосветное путешествие! Я из Парижа долетел до Лондона, оттуда далее до Анкориджа, дальше Магадан и Владивосток, оттуда до Байкала на поезде, а из Сибири — в Париж. То есть я вернулся домой с другой стороны!

Впрочем, я снимал Олимпиады и чемпионаты. И моду, но это – четыре раза в год, когда были большие показы в Париже, и я никуда не ездил в эти дни. Эх, были времена! Журналы платили — ой-ой-ой! Я все снимал, через все это прошел. Вот такие дела…

И тут вдруг внезапно и громко заиграл гимн Советского Союза. «Тара-та тата-та…» и так далее. Это у Володи Сычева такой звонок на телефоне, хаха.

— Да. Если отпечаток хороший, значит, оптика хорошая.

— Это ты применительно к бумаге.

— Да. А на экране 1 Мп также хорошо выглядит, как 20 Мп. То есть экран — не показатель.

— Ты говоришь про бумагу, но бумажная пресса уходит.

— Ну, пресса, может, и уходит, а на выставке-то бумажные фотографии. Я все выставки печатаю на бумаге.

— Но издания-то в основном — это сайты.

— Но на них не проживешь! Они платят по 2-3 евро за фото. Значит, бумажные журналы еще что-то значат. Фото на разворот в Paris Match показывает уровень фотографа. Я, бывало, и обложки делал для Paris Match, правда, мало сделал, всего две: это Румыния, в связи с Чашеску, и стена Берлинская. А фотографий мно-о-ого я там напечатал! Но платят журналы теперь не так как раньше. Ну, совсем не так. Мало… Но все-таки они сейчас являются эталоном для профи. Paris Match, Stern, Bunte, Life, Time… (Бывает, конечно, что папарацци случайно что-то мыльницей сделает интересное — бывает! Но сейчас я про профи). Но все-таки эти журналы — мерило.

— Ты их просматриваешь, все эти журналы?

— Нет, я давно ничего не просматриваю. Потому что меня пресса современная не интересует. Но все же это мерило уровня фотографии.

Я не имею права говорить: «Вот если бы у меня была другая модель, я б лучше снял»

— Кстати, а что за фильтр у тебя?

— Нейтральный, он у меня всегда — это от пыли. А цветных фильтров у меня нету, зачем? Сейчас в фотошопе можно небо любое сделать, хоть черное. А раньше надо было попросить печатника чтоб небо притемнил. Впрочем, хороший печатник сам видит, где надо притемнить…

— Скажи, а вот сейчас, в данный момент, сегодня, когда не работаешь на заказ, а только для себя — зачем тебе зеркалка? Почему ты не снимаешь дальномерной Leica? Как Картье-Брессон?

— По простой причине. Когда снимали на пленку, тогда самое главное было — это был фотоаппарат. К нему покупали лучшую оптику, а фотоаппарат до износа работал. Его ремонтировали без конца… Он долго служил! А когда из фотоаппарата вынули пленку, его смысл изменился, и он стал компьютером. Жизнь этого компьютера, то есть фотоаппарата, недолгая — пять лет. То, что сегодня лучшее в мире, через пять лет будет как каменный век. Я обязан каждые пять лет (ну самое большее шесть лет) менять аппарат! Психология профессионала, который ищет работу (я давно уж не ищу), простая: он должен иметь лучшую аппаратуру.

Я не имею права говорить: «Вот если бы у меня была другая модель, я б лучше снял». Это же детский лепет! Поэтому я после выхода новой модели обязан ее купить. Причем не один аппарат, а сразу два. Мало ли что! Вдруг будет заказ? Приведу пример с телевизорами, чтоб было понятней. На рынке много разных марок, а только две фабрики выпускают экраны. Но что же тогда делают остальные? Они занимаются обработкой сигнала! Это как перед объективом фотоаппарата одна и та же действительность, а на пленке или на матрице – разные картинки. Матрица — это обработка сигнала. Электроника шагает вперед семимильными шагами…

— Пример с телевизорами хороший. Но зачем ты с этой бандурой сейчас идешь по улице? Заказа-то нет. Взял бы дальномерную маленькую камеру…

— Объясню. «Леечка» знаешь, сколько стоит? 6000-7000 евро. Без объектива! И каждый объектив по две-три тыщи. Leica отличалась всегда и отличается сегодня от других чем? Манией величия. Пленочная Leica — это был каменный век, по меркам сегодняшнего дня. Но оптика у них — лучшая в мире. Феноменальная. Я хожу по выставкам и вижу отпечатки, снятые пленочной Leica. Сразу видно!  Это качество линии, резкость линии! Я — отличаю. Canon и Nikon я не различаю, а Leica сразу видно. (Это я про ч/б сейчас говорю. Некоторые говорят, что и в цвете тоже это есть, но про это я не говорю).

Так вот, я по своим доходам не могу каждые пять лет выкидывать 7 000 за одну камеру и еще 7 000 за другую, это, считай, 15 000! А Canon, качество которого меня вполне устраивает, стоит 3 500. Тоже дорого, но это не 7 000. Сейчас выходит новая модель Canon — 5DS и 5DR (это одно и то же). Это матрица 50 мегапикселей. Я не знаю, куплю я его или нет. Я уже читал, что Canon сделал матрицу на 240 Мп… Нужно это кому-то? Даже 50 Мп – для прессы слишком много. Что такое 50 мегапикселей? Вот Nokia, которая разорилась, конкурируя с айфоном, несколько лет назад выпустила телефон с камерой 40 Мп. Это говорит о том, что можно и 50 вставить. Но будет ли фото лучше? Это большой вопрос. Это как был телефон, так он телефоном и остался.

Всем нужна была только быстрота... А это что значит? Падение качества!

— Ну и чем плох телефон? Раз он такой крутой?

— Тем хотя бы, что он медленно срабатывает. Я не могу телефоном поймать момент! Просто надо отдавать себе отчет, чего ты хочешь в фото. Если я хочу снимать уличную жизнь, то мне телефон не подходит. Мыльницей можно снимать, но ей нельзя большие отпечатки делать.

— А какого размера должен быть отпечаток?

— Мне он нужен 50 см (или 47) на 60. То есть А2.   

— Это значит, сколько должно быть Мп?

— Достаточно всё тех же 20. Во всяком случае, мне хватает.

— Гм… Ну, нам тогда и подавно. Как у тебя случился переход с пленки на цифру? Тогда, когда пленочные камеры сняли с производства?

— Не в этом дело. Я перешел на цифру в 2001 году. Не потому, что я так захотел, а по требованию агентства. До 1997-1998 годов мы вообще снимали на слайд, только на узкий. Не на широкий, потому что для широкоформатных камер нету нужных телеобъективов. К примеру, Олимпиаду никто не снимал на широкую пленку! Пленки — это было, конечно, неудобно. Я их отсылал в редакцию в субботу или в воскресенье: из Москвы, из Нью-Йорка, откуда угодно. Упрашивал кого-то из пассажиров. 

— И что, никогда не пропадали пленки?

— Один раз такое было. Пропали! Это были пленки с Берлинской стены. Но не с первого дня: те к счастью доставили. А потом уже.

— А что случилось?

— Да агентство не прислало мотоциклиста в аэропорт! Забыли, наверно. И немец, которого я уговорил помочь, выбросил пакет с пленками в мусорную корзину. Я им три раза звонил, напоминал. Всегда посылали! А тут — не послали…

Бывали всякие случаи. Есть фото — Ширак у меня берет пакет с пленками, чтоб в Париж отвезти. Причем запечатлен момент, когда мы оба стоим на коленях. (Я вспомнил строки «Блокнот и «Лейку» друга в Москву, давясь от слез его товарищ с Юга, в редакцию привез». Но это к делу не относится — И.С.)

Я вижу на улице людей с Leica по 8-9 тысяч евро... Для людей, у которых денег миллионы, это нормальная цена

Как я уже рассказывал, настоящая пресса закончилась в конце 90-х. Раньше мы могли снимать долго, не спеша, нужна была не быстрая съемка, а хорошая. А потом никому ничего стало не нужно (я имею в виду хорошие сюжеты). Всем нужна была только быстрота. Кто первый присылает фото в журнал, какое агентство обгонит конкурентов, то и печатают. А это что значит? Падение качества! Автоматически! Журнал-то продолжает «закрываться», как и раньше, в понедельник, но в редакции уже ничего не ждут, не выбирают, а печатают того, кто первый прислал… Перешли мы поначалу на камеры с матрицей 4 Мп, и стоила такая аж 20 000 долларов! Короче говоря, вслед за концом прессы произошло и это… Неважно, хорошее фото или нет, главное — чтоб быстро! 

— Так что пленочные аппараты?

— Ты пойди в магазин – их нету там. Я могу снимать на пленку, могу разбалтывать проявитель, но зачем это? Кому это нужно? Меня вполне устраивает качество, которое дает матрица в 20 Мп. Не только меня, но и коллекционеров, и музеи, и галереи.

— Так что, матрица 20 Мп не уступает пленке в качестве?

— Я тебе скажу вот что: на мой взгляд, пленка находится на уровне 15 Мп. А 20 Мп — это уже лучше пленки. Когда начинаешь делать выкадровку, в этом лишний раз убеждаешься… 20 Мп — это же три слоя, это 60 мегабайт! Я снимаю на RAW и на маленький jpeg, по которому делаю выбор. Впрочем, если человек докажет мне, что качество снимка с пленки выше чем с «цифры», я готов согласиться с ним… Но я не вижу, что пленка лучше! Сегодняшняя матрица в дорогих фотоаппаратах, которые раньше стоили 1000 евро, а сейчас 3500, по качеству выше пленки, уверен!

— То есть люди, которые покупают пленочные аппараты и ими снимают, они всего лишь развлекаются?

— Конечно! Это у них мания величия. «Ах вот я какой, я на пленку снимаю!» Это тема: «Я на фоне чего-то». Им не важен результат, им важны они сами.

— Так Leica — это сейчас бренд или уже нет? Не знаешь, что и думать!

— Что думать? Вот Leica несколько лет назад выпустила фотоаппарат 6 х 6, так он стоит 18 000 евро. Ну вот кто может купить такой аппарат? Да еще и объективы к нему, каждый по 3-4 тыщи евро? Производители говорят, что он самый лучший, но оговариваются: качественные снимки получатся при светочувствительности не выше 800 единиц. А я могу при помощи Canon спокойно снимать на 2000 единиц. Спо-кой-но!

Про пленку и говорить нечего, это исключено: там 1200 единиц, и уже зерно размером с кулак. Да я могу и на 4000 снимать! Там зерно, да, появляется (точнее, это не зерно, а шумы — это разные вещи). И к тому же уже есть программы, которые подавляют шумы! При обработке!

К чему это я говорю? Leica — шестой год на этой вот матрице. А Canon уже сделал три модели за это время. Это как с «Жигулями». Хрущев купил FIAT-124 в 1964 году. С тех пор FIAT поменял сколько моделей? Не сосчитать. А эти, на АвтоВАЗе, шпарят «копейку» до сегодняшнего дня, ну или там — «две копейки». То же самое и с фотоаппаратами. Кто покупает Leica? Не знаю. Но иногда я вижу на улице людей с Leica по 8-9 тысяч евро. Но для людей, у которых денег миллионы, это нормальная цена…

— Значит, тема Leica — это только для фотолюбителей с дурными деньгами?

— Только! Оптика на Leica хорошая, не спорю, но сейчас важней обработка сигнала. Это как в телевизоре, я уже объяснял...

— Володя, ты говоришь, что постановочных кадров у тебя нет и не было. Но у меня есть вопросы по твоим самым знаменитым снимкам. Вот у тебя есть два фото: на них мужик с голым торсом, с наколками портрета Сталина на груди и креста — на спине (второй кадр). Это не постановка разве?

— Нет, конечно! Я поймал момент, и все.

— Так ты его не ставил? Что же это тогда за момент, который ты поймал? Вот в чем твой вкус тут? Это момент чего?

— Там момента нет. Мужик так стоял! Я иду по улице, это в Суздале. Смотрю — заборчик. Стоит мужик. Он задумался о чем-то. Какой кадр! Я обомлел.

— И ты говоришь мужику: «Можно вас заснять?»

— Нет, я так не говорю никогда. Это мужик говорит: «Слушай, сфотай меня!». Я зашел во дворик и сфотографировал.

— Потом он повернулся? Сам?

— Да. И я сфотал его со спины.

— Ты послал ему фотку?

— Нет, конечно.

— Почему, конечно?

— Понимаешь, это сегодня легко послать фотку. Есть e-mail и Интернет. А тогда надо было проявить, напечатать…

— Хорошо. Другой твой кадр. Баба на речке стирает белье, а на другом берегу храм. Тут что? Старушка снята причем со спины.

— Это не поставлено! С этой фотографии начинались все мои публикации советские. Тема — «вечная Русь». Вечный монастырь, Ферапонтов. Это не я так писал, а они — в Paris match. 

— Западникам нравилось, что Россия дикая.

— Да.

Я не в студии голых, а на улицах снимал одетых... Это мне было и есть интересно

— Но ты-то видел Россию. Тебе-то что нравилось в этом кадре?

— Красиво. Это пейзаж, только с человеком.

— Жалко, что все так просто… Я-то думал, что Картье-Брессон тебе что-то рассказал о фото, и ты мне это передашь.

— Нет, мы с ним не говорили о фотографии. О фотографии — никогда! С писателем можно говорить о его книге, спрашивать, зачем ты так написал или этак. А фотограф, который ловит момент… Можно спросить, как он это поймал. Но — это мне не интересно.

— Вот приходит он к тебе домой, и? Что вы делали?

— Ну, приходит… Пьем чай. А у меня все стены завешаны картинами, у меня было 300 холстов! Ему было интересно (на них) смотреть. На работы художников русских которых он никогда не видел…  Картье-Брессон, он для меня бог, я любую его фотографию узнаю. И еще Ньютон и Дибурдан, они в Воге работали. Их узнаешь сразу, понимаешь? Легендарные личности.

— Кстати про Картье-Брессона. С ним разговаривал один мой знакомый, и спросил классика про секреты (Ну, многим же непонятно, почему вроде проходной случайный кадр завоевывает мир!). И Картье-Брессон сказал ему: «Ты возьми свои старые пленки, с которых ты когда-то выбрал лучшие кадры, с которыми носился и совал на выставки. И теперь внимательно посмотри не «лучшие» кадры, а те, что рядом: вот они и будут лучшие. А не те, которые ты сразу выбрал!». А ты наоборот: что выбираешь сразу, то оставляешь, а прочее уничтожаешь. Ты споришь с Картье-Брессоном! На кого ты руку поднимаешь? Он же бог, ты говоришь…

— Ну, я к Картье-Брессону действительно отношусь как к богу. Он — самый первый, а после него три-четыре ступени пустые. А дело тут, я подозреваю, вот в чем: маэстро говорил разным фотографам разные слова. Я так подозреваю, что он с ухмылкой рассматривал фотографии твоего знакомого и, чтоб его не ругать, сказал обтекаемо: «Смотри рядом».

— Ладно, с Картье-Брессоном понятно. А с Хельмутом Ньютоном говорили вы про фотографию?

— У Хельмута я два раза про работу спрашивал. Первый вопрос был: «почему у тебя все голые бабы в туфлях на высоких каблуках?». Он ответил: «Потому что это очень секси». А сам я об этом не думал… Второй раз я его спросил, когда он мне показал фото, где баба сидит голой жопой на острых камнях. Я ему говорю: «Хельмут, но ей же больно!» Он отвечает: «Ей за это заплачено». Я в этом их мире не был, голых баб никогда не снимал…

— Ха! А я спрашивал Ньютона про фотографию, когда он в Москву приезжал. Я думал, ты мне что-то расскажешь, а приходится мне тебя просвещать. На Ньютона, значит, репортеры накинулись, чего-то спрашивают, на плохом английском, он отмахивается… А я с ним на немецком заговорил, он на это среагировал: иди сюда, говорит, какие вопросы у тебя? (Кстати и Ъ в отчете о мастер-классе звезды написал, что я безраздельно завладел вниманием художника (видишь, я прbложился документами…)). Я среди прочего спросил, не ревнует ли жена, когда он снимает голых девок. Он сказал, что нет. Хотя, что ему еще оставалось говорить? (Впрочем, это вопрос не совсем про фотографию, да…).

— Какая ревность! Да он их снимал у себя в квартире!

— И что, она правда не ревновала?

— Да нет же, она ему свет ставила.

— Так раз она непременно хотела присутствовать при его общении с голыми девками, которые хотели протиснуться поближе к мастеру, к работодателю, то это как раз говорит в пользу того, что ревновала!

— Хм… Я с ним познакомился в 80-м, уже после того как у него был инфаркт… Видишь, вон вокзал Zoo (Zoologischer Garten)? Как раз отсюда он уехал из Германии, тогда, перед войной.

— Да, да… Старик отец говорил ему: «У тебя какая-то ерунда в голове, девки и фотография! Делом займись, у нас же серьезный бизнес в семье — пуговицы, а они всегда людям нужны!». Семья, кажется, погибла. Евреи не верили, что так повернет…

— Так вот прям у Zoo теперь музей Ньютона. Как только я приехал в Берлин, я, естественно, сразу пошел в этот музей. Обошел там все, посмотрел… Впечатление ужасное! Я просто потерял дар речи. Там нет ни одной фотографии, там одни репродукции! Сканы журнальных страниц! Есть же негативы, можно напечатать! Почему так? Может, из экономии? Там пиксели видно!

— Может, это зерно?

— Нет, не зерно, а пиксели!            

— А почему, кстати, ты голых баб не снимал? Это же интересно. (Ну, в молодости, я имею в виду). Я и то этим баловался.

— Мне это не было интересно. Никогда не было! Не знаю почему. Я не в студии голых, а на улицах снимал одетых. Как люди ходят, как смотрят. Это мне было и есть интересно.

Каждый раз, когда я нажимаю на кнопку, я делаю это потому, что мне нравится конкретный момент

— Но в принципе же бабы тебе интересны, раз ты только женат был четыре раза.

— Да, в 27 лет я четвертый раз женился.

— А зачем ты на всех женился?

— Потому что просили. Просили! В Совецком Союзе легко было жениться и легко разводиться. Это же ничего не стоило.

— То есть ты хочешь сказать, что тебе это было не нужно? Ты просто хотел сделать девушкам приятное?

— Идя навстречу пожеланиям трудящихся, скажем так.

— Вот четыре раза тебя попросили, и ты четыре раза пошел навстречу. А если б десять раз попросили?

— Не, ну в промежутках надо же быть и холостым.

— Но даже и эти четыре брака говорят о том, что интерес к этому делу у тебя есть.

— Ну, наверно, не знаю.     

— Вот я два раза женился, а ты четыре, значит, у тебя интерес к этому делу в два раза больше. Простая арифметика! Сажи, а кто тебе из классиков рассказал о фотографии то, что тебе показалось важным и запомнилось?

— Никто.

— А видео? Что про него скажешь?

— Вот Гарик Пинхасов снимает на видео, а потом выбирает кадр. Ну что-о-о это!

— А почему ты не снимаешь на видео?

— Да мне сто раз предлагали! Говорили: снимай видео! Людям кажется, что это почти одинаково — фото и видео. Но это разные вещи. Движение меня вообще не привлекает. Хотя, я видел хорошие фильмы. Вот черно-белые фильмы Куросавы — это же шедевры! «Семь самураев» — фантастический фильм! А когда он начал снимать цвет… «Додескаден» — это еще ладно… А дальше уже ничего мне не нравится…

Но, чтоб снимать фильм, нужно гораздо больше фантазии, чем для фото. А у меня нет фантазии. Это чистая правда! Нету! Чтоб снимать фильм, нужно видеть начало, середину и конец в кадрах. Я из тех фотографов, которые делают одну фотографию. Я не могу снимать репортажи! Снимать во время события я могу! Я не думаю: вот, надо доснять руки и ноги, добавить крупных планов. Каждый раз, когда я нажимаю на кнопку, я делаю это потому, что мне нравится конкретный момент. Я не думаю в конце, что я чего-то не доснял…

— Володя, а какие у тебя были самые пиковые моменты в работе? Конечно, интересно старушек фотографировать в Казани, да. Но ты же снимал и важнейшие мировые события, и самых знаменитых персонажей! Уехав из СССР, ты, на Западе, в эмиграции, даже повысил свой статус!

— Мое звездное время — первые 10 лет. Пресса после еще была… В 1989-м я приехал в Берлин, стена еще была будь здоров! Я был там единственный фотограф из Парижа.

— Это все случайно?

— Нет, в Берлин — не случайно. Я читал в Париже газету Herald Tribune. Много писали про Хонеккера… Мне казалось, что там интересно, а скоро будет еще интереснее. Хотел поехать туда как журналист, но аккредитации живущим в Париже не давали. Поехал как турист: на машине, с одним фотоаппаратом и одним объективом, — как простой отпускник. Остановился в Западном Берлине и ездил каждое утро в Восточный, через Checkpoint Charlie (это для иностранцев, а для немцев был переход на Friedrichstrasse). 5 DM платишь и въезжаешь. Официоз я не мог снимать, потому что не был аккредитован и потому делал только иллюстрации: ходил по улицам и снимал народ — ну, как я в Советском Союзе это делал.

Первый мой репортаж, который я сделал для Запада, начав ездить в СССР, был из Чернобыля, из 30-километровой зоны…

И вот в очередной раз я еду в Восточный Берлин на машине, кладу сумку с фотоаппаратом на переднее сиденье, подъезжаю к Charlie, там та же тетенька, смотрит на меня и спрашивает:

— Журналист?

— Журналист.

— Zurueck.

Ну, я разворачиваюсь и уезжаю, уже в Париж, — всё! Мог позволить себе сказать правду: мой беженский нансеновский паспорт все равно заканчивался, мне так и так надо было ехать домой. Мне нужно в любом случае мой паспорт менять. Я получил новый, французский. И с ним уже аккредитовался как положено. Поскольку восточные немцы уже стали пускать журналистов.

И вот я снова читаю любимую газету Herald Tribune, а там пишут: в первых числах ноября будет пленум ЦК СЕПГ, и там исключат пять членов Политбюро. Я до сих пор не могу понять, откуда у них была такая информация. И почему они ее напечатали. Я подумал, что это не что иное как государственный переворот. Ведь пять членов Политбюро! Короче, приезжаю утром 8 ноября, а на Charlie та же тетенька:

— Гутен таг!

— Гутен таг! Их бин журналист.

— Их вайс! Но в прошлый раз у вас был другой паспорт.

я прямо из зала помчался на стенку... Я был там первый фотограф из Парижа! Единственный!

Я потерял дар речи! Она меня запомнила! Помнила!

— Она просто профи.

— Я пошел на пресс-конференцию, снимать там нечего, но я все же снимаю. А потом была знаменитая фраза Шабовского: он что-то сказал, и сразу все журналисты замерли, секунду стояла мертвая тишина. И потом вдруг все вскочили и побежали. Куда, что, зачем? Я не понял ни слова (я же не знаю по-немецки).

Я хватаю одного бежащего за грудки: да в чем же дело? Он сказал: «Стену открыли!». А мобильных тогда не было, и журналисты все побежали к телефонным кабинкам, звонить в свои агентства. Они — звонить, а я прямо из зала помчался на стенку. И все там снял как надо, мое фото было даже в Newsweek напечатано. Я был там первый фотограф из Парижа! Единственный!

В 90-е годы я стал ездить в командировки в Советский Союз: заказов тогда много было. Я раз десять ездил в Москву из Парижа на машине. Дешево, кстати, и быстро. Я за два дня доезжал до Москвы из Парижа, с французскими номерами. Первый мой репортаж, который я сделал для Запада, начав ездить в СССР, был из Чернобыля, из 30-километровой зоны…

Ну, надо сказать, тогда все было иначе. Раньше хорошо платили журналистам! У них и у нас были какие-то гарантии. А теперь молодежь сама по себе: на свои деньги едет в Ирак или в Сирию, чтоб имя себе сделать. И на каких условиях? Ни гонорара, ни страховок, ничего! Их убивают, почем зря… Ну, всегда есть риск. Но одно дело, когда это самодеятельность, и совсем другое – когда ты едешь от солидного агентства. И тебе хорошо платят. Вот мне в Москве в октябре 93-го прострелили ногу, хорошо, кость не задета, — навылет! У Останкино, когда был штурм телецентра. С утра была демонстрация на Октябрьской, люди дошли до Белого дома, прорвали кольцо. Я это всё снял, смотался в Шереметьево, нашел пассажира, который летел в Париж, и отправил с ним пленки, вернулся в город.

Сижу дома, смотрю телевизор. И вдруг вырубается одна программа. Другая. Телефон не отключили. Звонок из Парижа: «Владимир, там у телецентра стрельба идет! Давай быстрей!». Я помчался в Останкино.

За Белым Домом есть маленький стадион... И там на видны выбоины от пуль, уровне груди. Людей выводили и расстреливали

Приехал туда в 9 вечера. Уже темно. Как снимать? Со вспышкой — сразу засекут. Да и вообще снимать нечего. Непонятно, что происходит: кто-то стреляет куда-то. Где событие? Я ничего не мог снять, но не уходил, ждал, когда что-то будет происходит. Подхожу поближе. И вдруг – ррраз! Падаю. У меня в ноге пуля. Повезло: я через 40 минут был в Склифосовского, лежал на операционном столе. Было обидно, что я ничего не снял! Потому что ничего не было. А на следующее утро был штурм Белого Дома. Без меня. Я в больнице. И вот в Склифе дали мне местную анестезию. Доктор зашивал мне ногу, входное и выходное отверстия, и мы с ним по ходу дела разговариваем. Я его спрашиваю:

— Какая у вас ситуация?

Он отвечает:

— Вот прошло 2,5 часа с начала штурма, у нас уже 128 трупов и 400 раненых.

И все мне тогда говорили, что у Белого Дома 1500 человек убито. Но самое интересное не это. За Белым Домом есть маленький стадион. С бетонными стенами. И там на видны выбоины от пуль, уровне груди. Людей выводили и расстреливали. Я приехал туда через месяц, матери убитых повели меня на стадион и показали эти вот следы от пуль. Вот: Советский союз развалился, половина мира стоит пустая, так надо захватить мировую власть. Это типичный троцкизм!

— Да, да, мне нравятся твои рассказы про мировые заговоры, но мы об этом лучше отдельно поговорим, это большая тема. А в 93-м тебе в Москве просто повезло!  

— Один мой коллега спросил офицера, который «отличился» тогда в Останкино:

— Зачем же вы в фотографов стреляли? Нас же видно, у каждого камера на груди висит…

Тот сказал:

— Стреляли и будем стрелять.

Помню, с Солженицыным фантастическая была история! Он летел с Аляски в Магадан, и я на тот же рейс купил билет. И вот слушай! Солженицын проходит на посадку в Анкоридже, там рамка — вдруг зазвонило! Человек начал Солжа обыскивать. И нашел у него ручку с золотым пером. Это ручка зазвонила. Золотое перо Солженицына! И я это все снял!

— Прекрасный сюжет — «Обыск Солженицына». Человек возвращается на родину, после такой истории, и его обыскивают! Но, правда, американцы.

— Сели мы в Магадане. Выпустили только Солженицына, а нас — нет. Я только видел, как магаданские стоят, приветствуют великого писателя. Когда он обратно вошел в самолет, ему дают альбом Вадима Козина, певца, которой после отсидки на Колыме остался там: вот, подпишите ему, пожалуйста! И вот он смотрит на альбом и спрашивает: «А кто это такой?». А я сзади него сижу, все вижу и слышу, и говорю: «Александр Исаевич, подпишите, Козин — стоящий человек!». Он даже не знал, кто такой Козин.

— Ну, зеки не очень жаловали голубых…

— Мы потом переписывались, у меня два письма от Солженицына есть, но это другая история…

— Продашь на аукционе. В трудную минуту, если она настанет.

— Мы в Магадане, пока общественность чествовала классика, дозаправились и полетели во Владик.

Благодаря Солженицыну, я совершил кругосветное путешествие! Я из Парижа долетел до Лондона, оттуда далее до Анкориджа, дальше Магадан и Владивосток, оттуда до Байкала на поезде, а из Сибири — в Париж. То есть я вернулся домой с другой стороны!

Впрочем, я снимал Олимпиады и чемпионаты. И моду, но это – четыре раза в год, когда были большие показы в Париже, и я никуда не ездил в эти дни. Эх, были времена! Журналы платили — ой-ой-ой! Я все снимал, через все это прошел. Вот такие дела…

И тут вдруг внезапно и громко заиграл гимн Советского Союза. «Тара-та тата-та…» и так далее. Это у Володи Сычева такой звонок на телефоне, хаха.

Он раскрывает мне глаза:

— Вот люди спорят: есть мировое правительство или нет его. А спорить тут не о чем. Я всегда говорил: сам факт перевода стрелок на летнее время и зимнее и есть доказательство существования мирового правительства! Нам это «продали» как экономию энергии. А потом я прочитал во французской газете (и это была официальная статья!), что если и есть экономия (а это вряд ли), то подсчитать ее невозможно! Ну и зачем тогда, спрашивается, переводить? А переводят!

— Ну так и зачем?

— А это ты их спроси! Нету экономии, нету! Сами признались! Можно только спекулировать, но зачем?..

— Я не могу спросить у мирового правительства. Если оно даже есть, телефона их пресс-секретаря у меня нет. А, кстати, Россия отважно отменила летнее время.

— И Колумбия тоже.

— Это мы с братским колумбийским народом так боремся с мировым правительством, что ли?

— Не знаю… А взять, к примеру, борьбу систем. Я еще в Советском Союзе додумался, что социализм — это война банков против промышленности! За этим нет больше ни-че-го. Какая разница между национал-социализмом и интернационализмом? Первые убивают чужих, а вторые — своих. Вот Гитлер убил всего 900 немцев. А потом банки сделали ставку на интернационализм, сменили концепцию —  пусть свои убивают своих. Короче, Троцкий приехал из Америки в Россию не просто так…

...большая часть проданных картин якобы Ван Гога — фальшивки!

Или вот про 23 февраля. Не было никакого наступления немцев, и контрнаступления российской армии не было — да армии не было на тот момент. Большевики, как бабники, просто праздновали 8 марта всегда. А 8 марта по старому стилю попадает на 23 февраля.

— Прекрасная история. Бабники… Теория стакана воды… Обобществление баб… И точно, было же что-то такое. Давай дальше!

— В 1990-м году отмечали столетие со дня смерти Ван Гога. И вся пресса мира обязана была писать хвалебные статьи. Ну и писала. За исключением одного журналиста «Фигаро»: я его знал, его мать жила в моем доме, этажом выше. Это Rue Lecourbe Париж, в 15-м, мы с этим журналистом иногда разговаривали; вот он рассказал, что посмотрел статистику и понял: большая часть проданных картин якобы Ван Гога — фальшивки!

Художник нарисовал много картин, но денег стоят только те, что с Арля, а ранние — ничего не стоят. Я взял официальную статистику музея Ван Гога в Амстердаме. И оказалось, что художник провел в Арле 500 дней. И за это время, считается, написал 500 картин. А под Парижем за 77 дней — 70 картин. Но это же невозможно! Ни один художник так не сможет! Я дружил со многими художниками… Тем более он не будет рисовать без остановки, если его картины не продаются. И ему негде жить: он говорил об этом в письмах. Да у него просто места не было для картин! Ну, куда их складывать?

А ситуация была, как известно, такая: брат классика при жизни продал только одну его картину. В 1890 умер Винсент Ван Гог, в 1891 — его брат, и уже в 1892-м прошла первая посмертная выставка. Там было 68 холстов и 7 рисунков. Все продано! На следующей выставке было уже 250 холстов, и опять все было продано.

И вот этот мой знакомый журналист из «Фигаро» нашел человека, который рисовал под Ван Гога. Он в музее официально числился реставратором, работал с посмертными выставками. Фамилия его такая: Шифхаузен. Звучит как марка часов. Основная его работа была на бирже, в Париже, но сам он был хорошим художником. Известно, что это он уговорил Гогена, который работал на той же бирже, бросить все и уехать на Таити. Вот кто рисовал нам всего Ван ГогаШифхаузен этот.

— Тоже красивая история. Так, а кому достались деньги с посмертных продаж?

— Неважно. По любому давно уже все истрачено. А вот Кранах.

— Который?..

— Не перебивай меня. Так вот во время войны тут, в Берлине, был голландец, который продавал ГеббельсуГерингу и прочим старинные полотна. Так тот голландец их сам рисовал! Его арестовали после войны за то, что он продавал нацистам национальное достояние. За что посадили-то? И вот он, сидя в тюрьме, продолжал рисовать, и так в заключении и умер... А Пикассо? Его раскрутили потому, что он был член ЦК компартии Франции.    

А ведь миром правила Франция!.. Через масонские ложи! 

— Сейчас на компартии далеко не уедешь…

— Но тогда! А как Моника Левински попала в историю? Я думаю, с ней было все подстроено! Она была на обложке Time в самый пик скандала! А журнал этот я знаю, ничего случайного он не делает. Так вот, Монику сняли в лоб, а Клинтона — со спины. Да ни один фотограф в Белом Доме не будет снимать затылок президента! Фотографию сделали по заказу, под скандал… Все было спланировано! Ну, сам подумай: вот ты пришел в Белый Дом, и кого ты будешь снимать? Президента, конечно! А на фото — Моника! Это резкая, безупречная фотография...

Я тебе и другое расскажу. Фильм был такой — «Фрида» про Фриду Кало. И там был такой пассаж. Мужу Фриды, Диего Ривера, заказал фреску для своего центра сам Рокфеллер. Заказчик пришел как-то и видит: художник рисует Ленина. Рокфеллер заорал и прогнал его. Но это вранье. Я-то был в Рокфеллер-центре. Там есть Ленин, но только работы Пикассо! Дело не в Ленине. Рокфеллеру просто сказали, что на Пикассо надо ставить! А Ривера — не того масштаба, он так и останется местным, мексиканским. Так что Ленин тут ни при чем… Пикассо же (поскольку он был членом ЦК компартии Франции) до сих пор — самый дорогой художник. Коммунисты продвигали его, когда у них было 30 процентов на выборах.

— Кстати, Володя, ты вот следишь за мировыми событиями и интригами. Скажи мне: а будет третья мировая? Ну, чтоб я как-то планировал жизнь…

— Америка толкает к этому! Две первые мировые были устроены Америкой против Франции.

— Ну при чем тут Франция?

— Послушай. Против Франции — через Германию. У Гитлера, когда он сидел в тюрьме, родился план. Там было три пункта. Разделить СССР на 14 государств (получилось 15: он немного просчитался). Создать союз Западной Европы. И третье — назвать это «Новым порядком». Да! Все сбылось! Поэтому книга Mein Kampf и запрещена. Значит, так было задумано с самого начала… А ведь миром правила Франция! Америка в начале ХХ века была экономическим гигантом, но на политической арене она была просто ноль.

— Франция? Правила миром?

— Да! Через масонские ложи! Еще до Наполеона. Франция во время Второй Мировой сдалась: она не была ни на тегеранской конференции, ни на ялтинской, но получила часть Берлина как победитель, и еще — Эльзас и Лотарингию. Просто потому, что в 1945 году без Франции, управлявшей миром, ничего нельзя было подписывать! Заметь, все подписывалось в Париже или в Версале, даже документы об окончании американской войны по Вьетнаме! Потому что Франция правила миром. Чтоб ее скинуть с этой позиции, Америка и устроила две войны. Сценарий был каждый раз один: Германия нападает на Францию, американцы ждут в засаде и потом присоединяются к тому, кто побеждает. Я про это могу говорить долго…

— Ну, что тут сказать… Красивая схема! Но каждый бы так действовал к своей выгоде, если б имел и мозги, и ресурсы.

— И дальше: в Югославии та же схема была использована. Это государство было создано по Версальскому договору в 1918 году. Во вторую мировую немцы разделили ее. И поставили начальниками концлагерей местных (чего больше нигде не было). Нигде немцы не вмешивались в межнациональные разборки, а тут остановили геноцид сербов. После войны Югославию снова объединили, а потом опять разделили. То есть сегодня мы на уровне второй мировой! На авансцену вышли настоящие хозяева — американцы. У них там военные базы, а русские ушли отовсюду…

— Ты так много думаешь про Францию и приписываешь ей незнамо что, потому что у тебя французский паспорт! 

— Да, паспорт французский, и я с 1981-го ездил с французскими президентами. Но я на все это смотрю как на шахматы. Которые люблю и которые меня многому научили. В шахматах нет хороших и плохих, нет наших и ваших. Есть только «белые» и «черные». Играешь «белыми» — создаешь свои ловушки и угрозы. И — наоборот. Даже если ты проиграл, это не значит, что противник плохой. На этой позиции я стою очень давно…

А вот в жизни у нас люди почему-то разделены на «хороших» и «плохих». Многие себя ассоциируют со страной. С границами, которые кто-то взял и нарисовал на земле, и кто-то начинает думать: там «хорошие» живут, а там — «плохие». Вот некоторые говорят: «Путин — нехороший». А мне что Путин, что Обама — все равно. «У вас шоры на глазах», — говорю я. Ассоциировать себя с кем-то, отстаивать точку зрения какого-то политика — это значит не видеть всей картины!

Понимаешь, если тарелка белая, то она белая везде, в любой точке мира. У стран нет друзей — у стран есть интересы. Если что-то происходит в политике, надо посмотреть, какие за этим интересы. Вот, например, на лодке можно приехать в любое место без визы, а на самолете — нет. Эту правду никто не хочет видеть! Люди не хотят этого обсуждать! Я читаю англоязычный интернет, потому что у меня нет проблем с английским. Беженцы — это ребята от 18 до 30 лет, без семей, и таких большинство. Ругают Путина, а я говорю: оглянитесь вокруг, посмотрите, что здесь происходит!

Штаты в последние 30 лет ничего не вкладывают в большие проекты

Вот Орбан говорит, что при коммунистах Венгрия была пятой в Европе страной по уровню жизни. А теперь? Мир меняется, и непонятно, выживет ли он после новых катастроф. Если вулкан в Йеллоустоне рванет, то настанет конец всей Северной Америке. Штаты в последние 30 лет ничего не вкладывают в большие проекты. Они крутят только на бирже. Богатые скупают землю в Новой Зеландии и на Таити, они считают, что туда не достанет, если что...

Помнишь войну в Карабахе? Воевали между собой два члена Политбюро! А потом было жуткое землетрясение. Война Ирак-Иран: тоже землетрясение. Я заметил: где начинаются современные войны, там случаются большие землетрясения. Все, что происходит в политическом мире — из-за подземных сил, которые выходят наружу. Ну, что «11 сентября» американцы устроили сами, давно всем известно… Чтоб так снести здания, нужно две недели подготовки. Пентагон — дырка диаметром три метра всего. «Боинг» туда не пройдет. Это была крылатая ракета!

А с чаем что случилось? Люди не знают! Зеленый — это настоящий чай, а черный — это же обработка. Я тебе расскажу про чай страшно интересную историю. В 1997 году я прилетел в Гонконг, перед его переходом от Англии к Китаю. От агентства. Чтоб до официальной церемонии поснимать уличную жизнь. Дикая влажность, дикая жара, а нужно же хоть по улицам с фотоаппаратом. Первые три-четыре дня еще нормально, а потом я дошел до ручки и не мог уже ходить. Сел на набережной у чайханы. Официант подбегает: вам что? Чай. Какой? Приносит мне толстое меню чайное. А я тогда в Париже пил в основном Earl Grey.

— Есть такой?

— А что это такое?

Он про такой чай и не слышал. Тогда я ткнул пальцем в какую-то строчку меню наугад. Он мне принес чайничек. Наливаю. Пью. Через пять минут я чувствую, что преобразился. Я снова полон сил. Что за чай? Улун! И я стал его пить с тех пор.

Я пошел в чайный магазин, где говорят по-английски, покупать улун, и там мне все объяснили. Значит, вслед за португальцами и англичане начали торговать с Китаем, это конец 15-го – начало 16-го века. Возили товар на парусниках. Мешки с чаем кидали в трюм, на самое дно, туда, где вода и крысы. А уж сверху укладывали шелка и пряности. Путь в Европу вокруг Африки занимал три месяца. То, что лежало на дне, успевало в таких условиях сгнить. Сперва англичане не хотели пить чай, этот вот, подгнивший, и тогда торговцам пришлось провести мощную рекламную кампанию, что чай-де — это напиток императоров. Гнилой чай продавали аж до второй половины 19 века. Люди привыкли, им нравилось. А потом товары стали возить на железных пароходах, без протечек и без крыс, да еще и прорыли Суэцкий канал, так что путь стал занимать три недели. Чай не успевал дойти до привычной кондиции, то есть — подгнить. И он поступал в магазины в том же виде, в каком его и грузили – то есть настоящий, зеленый, а не черный. Англичане не стали его пить! Они потребовали тот, который был раньше, к которому они привыкли! После этого чай начали специальным образом обрабатывать, стилизовать под гнилой, ароматизировать его…

А самый дорогой чай — со Священной горы. Его урожай составляет всего два кило в год! И стоит один килограмм 20 миллионов долларов. Ну а что: у кого миллиарды, те его легко пьют…

***

На этой оптимистичной ноте мы с Володей заказали по пиву (3 евро 80 центов за кружку) и продолжили разговор…

— После съемки я просматриваю все отснятое, выбираю то, что мне нужно, и выбрасываю все, что мне не подходит. Да, я знаю фотографов, которые все сохраняют, но это же безумие! Я оставляю только то, что мне нравится, и без сожаления выкидываю лишнее…

— А вдруг бы ты через 10 лет увидел там что-то необычайное? Если б не выкинул?

— Мне не нужно это. Я взял то, что мне нужно, и всё. Если я сделал хорошую фотографию, то ее сразу видно. Один фотограф из Москвы меня спросил: «А ты как выбираешь лучшие фото? Показываешь своим друзьям? Собираешь их отклики?». Нет, говорю, я фотографии делаю для себя. У кого какое мнение по поводу моих фото — это меня никогда не интересовало. Вот Картье-Брессон оставлял один негатив, а остальное выбрасывал.

— Жесткий он был парень. Да и ты тоже…

— Нет, я — дилетант (Против него.) Я по большому счету — любитель. Любитель фотографии.

— Нет, нет, любитель — это кто бесплатно работает. А ты-то — за деньги. Стало быть, ты — профи.

— Ну, не знаю…

— Вот приходишь ты на съемку. Идет работа… Начало, середина, конец… Какой отрезок важней для тебя?

— Самые хорошие фото я делаю в конце. Чем дольше ты на событии, тем лучше… Три агентства (всего три) давали половину журнальных фотографий мира.

— Чем вы брали?

— А вот чем. Тогда же не было цифровой фотографии, и сразу никто ничего не передавал. Там что пресс-агентства, проволочные агентства делали съемку в течение первых 10 минут, а потом бежали проявлять пленки и печатать, чтоб срочно в номер. Они спешили, в те пленочные времена. А мы снимали столько, сколько считали нужным. Если событие длится неделю — я неделю снимаю репортаж. Ну, сюжеты часто были неинтересные, и неделю там иногда и нечего было делать, но это уже другое дело.

А если мне было интересно, то я снимал сколько надо.

В. Сычев. Фото: sobaka.ru
В. Сычев. Фото: sobaka.ru

— В тебе есть некий фанатизм!

— Ну, можно и так сказать, потому что я люблю фотографию.

— И ты очень энергичный, можешь много работать.

— Наверно.

— И везение! Попасть в нужное время в нужное место! Если б ты сейчас приехал из Казани с теми же самим снимками, то…

— Никому, никому б они не были нужны! Перефразируя слова самого великого юмориста мира Михаила ТаляХорошим шахматистам фотографам везет, а очень хорошим — очень везет»), я скажу: «Хорошим фотографам везет, а очень хорошим — очень везет». (Это он говорил, когда в проигрышной позиции выигрывал.) Вообще если не везет, то нечего и соваться в ремесло.

— Кроме везения же еще что-то нужно! Вот как нас учит американская психиатрия, гармонически развитая личность — это скучный мудак, человек интересен только если у него есть психическое заболевание, в легкой форме. Невозможно написать оперу или книгу, или высечь скульптуру из мрамора, если у тебя нет навязчивой идеи, и ты вкалываешь, забыв про еду и сон. У тебя тоже навязчивая идея?

— Наверно. Я, когда делал выставки (художников, не фотографов) в Москве, понял: нормальные люди картин не рисуют.

— Вот! Вот! Как ты прав…

— Это я увидел просто! Я понял, что с такими людьми легко поссориться. Из-за мелочи какой-нибудь! И я теперь с ними очень осторожно: как только почувствую подводный риф, то сразу останавливаюсь.

— Володя, скажи, а ты сам обрабатываешь фотографии или делегируешь эту функцию кому-то?

— Сам, конечно. Я вот сейчас свои архивы сканирую, вывожу для печати…  Когда обрабатываешь фототографию, учишься видеть ее недостатки. А раньше я их не видел. Бывало, смотришь на отпечаток и думаешь: всё нормально. Это в те времена, когда я сам печатал, в Москве еще. Потом, когда приехал в Париж, меня познакомили с замечательным печатником. Он стал со мной работать, потому что ему нравились мои фотографии. Это был очень серьезный специалист: в центре Помпиду устроили выставку его отпечатков, и на афише был список авторов, работы которых он печатал. Это была выставка именно печатника, а не фотографа!

— Скажи, а что теперь с тиражами? В эпоху «цифры»? Все ведь изменилось… Ну, с тиражами принтов художников более или менее понятно, а у вас как сейчас с этим делом?

— Когда меня спрашивают, какой у меня тираж,  я говорю, что сам печатаю на принтере сколько нужно. Люди часто кривятся. А зря. Сейчас принтеры такие, что… Или интересуются: «У вас нумерованный тираж?». Я им отвечаю вопросом на вопрос: «А вы видели когда-нибудь нумерованный тираж у Картье-Брессона?». Не видели. Потому что он печатал сколько, сколько покупали.

— О чем это говорит?

— О том, что люди многого не понимают. Вот есть мнение, что тираж должен быть маленький. Пять или десять. Но вот Картье-Брессон говорил, что за всю жизнь сделал 40 хороших фото. А остальные — «ну, так…» И что, он должен был эти 40 фоток по 10 экз. продавать? Ну, знаете…

— Вот твой коллега Хельмут Ньютон делал только постановочные фотографии. В отличие от тебя. О чем это говорит? Что хуже, что лучше? Что выше, что ниже? Что круче?

— Ньютон снимал моду. А там по-другому нельзя. В моде нельзя, чтоб свет как попало падал на лицо. Значит, нужно ставить освещение. Надо, чтоб губы были накрашены у баб. И чтоб туфли у них на высоком каблуке были. И так далее… А у меня все иначе. Я не моду снимаю, а людей на улице. Мода — это совсем другое…

Был такой фотограф Скавуло, он снимал моду в Америке. Но Скавуло — это не номер один (он был, скажем так, в первой пятерке). А первым был Аведон. Хотя, может, самый лучший фотограф моды — это еврей из Одессы, который работал под псевдонимом Ирвинг Пенн, при том что его фамилия была, кажется, Пинхасов, если я не ошибаюсь. Он прекрасно говорил по-русски. Дожил до преклонного возраста. Да, пожалуй, это был лучший фотограф моды. Именно он — лучший!

И. Пенн. Фото: dodho.com
И. Пенн. Фото: dodho.com

— Интересно, что люди не любят снимать по месту жительства, им надо для этого переться куда-то на чужбину. Чуть приехал, к примеру, в Венецию, и сразу всякий турист превращается в фотографа!

— Про поездки. Самое важное для любого фотографа, и я не исключение — не сидеть на одном месте. Надо ездить! Неважно, куда. И неважно, что ты там найдешь. Нужно давать пищу глазам, грубо говоря. Но не обязательно ехать в Венецию. Хорошую фотографию можно сделать везде. Но, конечно, и в Венеции можно сделать хорошие фотографии. Поехал я как-то туда снимать карнавал. Все его снимают одинаково: вот сидят люди в масках, неподвижно, и их снимают в разных ракурсах. И так полчаса! Причем люди неподвижны, их можно на дагерротип снимать. А я пошел по темным переулкам. И там сделал хорошие фотографии. Один кадр был: идут двое, сняты со спины. Мальчик в костюме медведя и его отец. Хорошая фотография… Ты никогда не знаешь, где ее сделаешь. Это я про съемку на улице; с натюрмортом и пейзажем — там ты примерно представляешь, что ищешь. А на улице — все другое, ничего нельзя предсказать. Просто что-то должно произойти в трех метрах от тебя.

— Именно — трех?

— Ну, или в пяти метрах. Если в пяти, то ты можешь быстро сделать шаг вперед, приблизиться.

— Или обрезать фото.

— Нет. Я никогда не обрезаю свои фото.

— Никогда?

— Ну, очень редко обрезаю. Да, бывает, кадрирую. Я не говорю, что я категорически против того, чтобы кадрировать: просто я всегда стараюсь снять полный кадр. И всегда так старался. Я не кадрирую 95 процентов своих фото. Но если я вижу, что что-то мешает, что надо обрезать — я, конечно, обрезаю.

— И Картье-Брессон (мы так часто его вспоминаем сегодня!) не обрезал.

— Он — нет, но журналы обрезали его! Я видел его посмертную выставку в центре Помпиду, там были выставлены журнальные страницы. В разных изданиях публиковались одни и те же фото, и было видно, что одни журналы обрезали, а другие — нет… Понимаешь, каждый человек одержим какой-то идеей. И такой нюанс: ему что-то может нравиться, но не очень его захватывать.

А. Картье-Брессон. Фото: ucreative.com
А. Картье-Брессон. Фото: ucreative.com

— Расскажи про фотошоп. Ты им пользуешься?

— А как же! Если ты снимаешь на цифру, то ты обязан иметь фотошоп! При съемке замер идет усредненный, а реальность, она ж не усредненная… Надо обрабатывать снимок.

— Что значит «уметь фотографировать»? Сколько нужно времени, чтоб этому научиться? Только не говори, что учиться надо всю жизнь. Никто не поверит. Давай без пафоса.

— Каждому нужно для этого разное время. Есть люди способные, талантливые, они быстрей учатся. Вообще все зависит от того, любишь ты это или нет. Если любишь, то тебе времени на это занятие не жалко. Ты же занимаешься любимым делом. А если оно действительно любимое, так человек не ждет аплодисментов.

— Ну да, это как с пьянством: если человек любит выпить, так он сам покупает водку, на свои кровные. И ему не жалко убить на пьянку весь вечер и еще ночь прихватить.

— Найти любимое дело! Мне никто ничего не говорил, не учил. Я просто купил фотоаппарат в 1965-м, когда мне было 20 лет. Накупил пленки и пошел снимать. Ходил по улицам и истерически снимал. Мне это сразу понравилось!

— Что именно? Нажимать на спуск?

— Ну, при чем тут спуск… Мне понравилось ловить момент! Когда фотографируешь, важны всего три вещи. Первая — это момент, то, чего нет ни у кого больше. Второе — свет. Третье — композиция. И больше ничего искать не надо!

— Именно свет, а не цвет?

— Да. Свет. Я на ч/б снимал. И очень быстро (через два-три года) осознал, что фотография — не искусство, а ремесло. А вот живопись может быть искусством, там все зависит от художника, хороший он или нет. Художников много, а искусства — мало. И так было всегда! Цветная фотография — это репродукция реальности. А ч/б фотография оторвалась от реальности! Только из-за того, что реальность — цветная. И тот факт, что ты изменил реальность — перевел ее с цвета на ч/б — вот это и интересно.

— А цветной должна быть, к примеру, порнография.

— Не знаю.

— А ты не преподавал?

— Нет. Да меня и не просили.

— А если бы ты преподавал, то с чего бы начал? Вот сейчас модно группой ездить куда-то с фотографом, на 10 дней, и там все снимают под руководством профи. Это можно считать частью образования?

— Конечно. Без фотоаппарата нет фотографического образования. В дополнение к этому можно еще ходить в музеи, смотреть картины и так учиться композиции… Композиция может передавать движение. Я в Москве еще понял, на картинах Малевича, что движение можно квадратиками показывать. Он решил, что для показа движения не обязательно рисовать руки и ноги. Или вот Лисицкий. У него есть две картины: «Удар» и «Все рассыпалось». Это самый наглядный пример по композиции. Да, квадратиками можно создать движение! Причем не видимость его, а -- настоящее движение! Что касается учебы, тут самое важное вот что: надо найти человека, которому ты доверяешь и которого считаешь мастером, и два раза в год показывать ему работы. Это очень важно.

Фото: ilcea.revues.org
Фото: ilcea.revues.org

— Да как же с ними потом разбираться. За полгода накопится огромное количество съемки!

— А без огромного количества не надо заниматься фотографией! Вот фотоклубы: люди там встречаются раз в неделю в свободное от работы время и болтают о чем угодно. Но фотографию болтовня не продвигает. Продвигает ее только деятельность. Снимать надо больше! И показывать отпечатки человеку: не просто тому, кому ты доверяешь, а с которым ты согласен. Когда он показывает на хорошее — ты и сам считаешь, что это действительно хорошее. Раньше с этим проще…

А теперь кругом столько современного искусства! Оно повлияло и на фотографию, ее это тоже коснулось. Стало много фотографий ни о чем. Они делаются огромного размера. Их показывают нам и говорят, что это — хорошее. Мы возвращаемся, к сожалению, к ситуации, описанной еще в 19-м веке. В «Сказке про голого короля». Люди собираются, все якобы умные, все мыслители, и о чем-то говорят. Они печатают фотографию огромного размера и вешают ее на стену.

— Ну да, с маленьким отпечатком тяжелей разводку устроить.

— Король часто голый. А надо серьезно работать, как можно больше работать, работать, работать! И — сравнивать. Себя с другими. Сравнивать не в том смысле, что «я — чемпион», а смотреть внимательно на чужие работы, и стараться снять хорошо.

— Понятно, что нельзя учить человека фотографировать, если он не снимает сам. Но есть же и теория. Вот если бы ты преподавал, то что бы ты рассказывал своим ученикам?

— Композиция — это самая важная тема в обучении фото. Композицию нужно прожить! Момент ты можешь ухватить, а вот композиция… Надо понять: что мешает? Если ничего не мешает, значит, композиция хорошая. С учениками ходить по музеям надо обязательно. И показывать там, что такое хорошая композиция. Не знаю, как для художников, а для фотографа картины важны не цветом и не сюжетом, а — композицией! У художников гораздо меньше ошибок в композиции, чем у фотографов.

— Ну, нарисовать можно что угодно. А у фотографа что снято, то снято…

— Фотограф не думает об этом. А художник — думает. У художников тоже есть ошибки, но их меньше. Понимание композиции в основном приходит с опытом. Такие дела…

— А кто сейчас может быть твоим учителем? Или — все? Или уже никто, на твоем уровне?

— Я не говорю, что мне не надо учиться. Надо. Но для этого мне достаточно альбомов Картье-Брессона. Поскольку он — Бог в фотографии того направления, которым я занимаюсь. Он — на самом верху, а после него две-три ступени -- пустые. Мне повезло, что я был знаком с ним и работал с такими китами фотографии, как Ньютон, Бурдэн, Хорст.

Я вижу хорошую фотографию! Бывает, я смотрю на нее, и она мне очень нравится. Нравится, но не более того. Она дает мне только радость, да и то очень редко. Меня фотография не интригует. И скульптура тоже. А вот что меня интригует, так это живопись! Там есть интрига, там есть что-то, что меня влечет. Фотография же, повторяю, для меня не является искусством. К примеру, можно сделать стол – очень удобный и красивый. А можно плохой стол сделать, черт-те что, такой, что за ним будет неудобно сидеть. То же и с фотографией…

— Ну хорошо, а чем отличается настоящее искусство от не-искусства?

— Не знаю я. Фотография мне нравится, я ей живу. Это моя жизнь, и я ее не брошу. Потому что люблю ее. Но фотография — точно не искусство…

— А ты сейчас много работаешь? Много снимаешь?

— Щелкать-то я много щелкаю… Я делаю фотографии каждый день. Нетрудно сделать фото без ошибок, на основе накопленного опыта. А хорошую снять очень трудно. Это не только у меня так — все это говорят. Каждый день хорошую фотографию не получится сделать. Как ни старайся! Ну, постановочную снять — это одно, а та фотография, которой я занимаюсь, там иначе. Что-то должно произойти, передо мной. А если не произойдет — ничего не поделаешь. Вот мы с тобой прошли в воскресенье по двум блошиным рынкам. Ходили-ходили, смотрели-смотрели, а там ничего не произошло. Народ ходит, смотрит, а ситуации нет. Ничего не случилось, ничего не произошло.

— Но ты же снимал. Снял что-то.

— Я снял, я каждый день снимаю. Я всегда останавливаюсь и снимаю, если что-то меня заинтересовало. Когда что-то привлекает мое внимание. Но это не значит, что будет хорошая фотография. Шансов на это мало. Удачи бывают редко. Но не фотографировать – это большая ошибка. Это часть моей жизни, так что непременно надо снимать! Если сделал пять хороших фото в год — это удача.

У меня за последние годы накопилось 20-30 хороших фотографий. Я б сделал альбом хороших фото -- своих. Сотни вполне достаточно, я думаю, хотя у меня их больше. Если б был спонсор, я б такой альбом сделал… Это что касается съемки вообще. А работа… Книжки делаю, на заказ. Сейчас старые художники ко мне обращаются за фотографиями, я их снимал, когда они были молодыми. Вот недавно в Манеже была выставка Мастерковой и Немухина, так у меня купили фотографии для их выставки. Купили у меня фото Целкова для выставки, для каталога. У меня есть хорошие фото Ильи Кабакова, действительно хорошие. А вот был фильм про Оскара Рабина, Саша Гутман сделал: там мои фото. Есть заказы на какую-то съемку сейчас…

Я не отказываюсь ни от какой работы (это про фотографию) и всегда ей рад. Но в Берлине работы у меня мало, нет связей, я же здесь никогда не жил. А если б попросили что-то снять, я б снял…


Comments

No comments posted.
Loading...