Владимир Сычев – русский Картье-Брессон | Игорь Свинаренко | ТУТ и ТАМ | начало

September 16, 2016  •  Leave a Comment
Камера у него, раз уж зашел про нее разговор, Canon. Но логотип заклеен черным скотчем. И ремешок не фирменный, а обычный:

– Это чтоб марки не видны были. Потому что как только надпись большими буквами – люди начинают поворачивать головы и читать. А так никто не обращает внимания. Я – уличный фотограф. Я это любил, люблю и буду любить. На улице надо быть незаметным, как охотник в лесу. Вот и всё!

Мы, бывало, вели с Володей беседы в Берлине. В пивных, в кафе, у него на кухне.

Фото автора
Фото автора

Длинная, красивая, веселая жизнь, полная приключений: путешествий, революций, войн, признания, славы, общения на равных с великими. У него одних только жен было целых четыре (не говоря уж о прочем). В свои 70 он бодрый, у него есть интерес к жизни и даже любопытство. И у него, кажется, есть внутренний покой. Он работает! Каждый день! Работа – это съемка. И еще – разбор архивов. Он сам сканирует свои негативы и после их, конечно, обрабатывает в фотошопе.

Фото автора
Фото автора
Фото автора
Фото автора

Ну, вообще, он симпатичный, доброжелательный. Много видел, много чего понял. Есть что вспомнить, есть что рассказать за бутылкой вина. Или – за его любимым чаем Tikuan Yin (Который любит кстати и Виктор Пелевин).    

Фото автора
Фото автора

Мы начинаем очередной разговор:

– Гляжу на тебя, Володя, и думаю: главное – вовремя уехать! Вот посмотри: Неизвестный, Аксенов, Бродский, ты уехали и сильно поднялись. А кто остался? Вот, к примеру, Александр Кабаков и Женя Попов – не хуже пишут, чем Аксенов.

– Наверно. Наверно! Аксенов ко мне один раз пришел на выставку, но я его не узнал. Кажется, его привела эта вот француженка, наркоманка, подружка Миттерана… Фамилия вылетела из головы!

Я ему напомнил фамилию. В связи с Аксеновым мы отвлеклись на эвтаназию.

– Все-таки хотелось бы эту тему закрыть красиво… весело сказал я.

– Нет, мне это надо. У меня есть другой вариант. Уеду жить в Латинскую Америку, в места, где меня никто не знает, и там никому не будет дела до меня. Эвтаназия или что… Там за три литра текилы запросто зарежут! И еще рады будут.

Я уехал за границу из любопытства 

– Ну, ты глобально мыслишь! Нет бы в деревню в Калуцкой губернии, где твой вопрос решили бы за литр самогонки. А ты на другой континент замахиваешься! Представь: ты бы никуда не уехал и делал бы свои фото в Казани. Ничего бы не было! Никакого такого громкого успеха.

– Конечно.

– ...и никакой бы Миттеран с тобой бы не разговаривал и не давал бы себя снимать в упор.

– Год назад в Казани была выставка. Пришли старики вроде меня, которые меня знали молодым… Я же там ходил в фотоклуб, когда купил фотоаппарат. Я сразу на улице начал фотографировать!

– Вот эта жизнь на улицах: бабка сидит на лавке, алкоголики позируют. Знаменитые твои фото.

– Да. Я снимал обычную жизнь.

– Ты просто русский Картье-Брессон! Это напрашивается… Первое, что приходит в голову.

Владимир Сычев. 

Родился в Казани в 1945 году. Снимает фото с 1965 года. В 1970-м закончил Казанский Авиационный институт. После два года работал радиоинженером на Байконуре. В 1974-1979 гг. у себя на квартире (в Москве) организовывал выставки нонконформистов. В 1980 эмигрировал во Францию. Активно печатался в журналах «Пари Матч», «Лайф», «Штерн», «Оджи», «Вог». Был самым печатаемым фотографом в мире по итогам 1980 года. Выступал на шоу Ларри Кинга. Дружил с Хельмутом Ньютоном.

1980-2010 – фотограф агентства СИПА Пресс. Снимал падение Берлинской стены, свержение Чаушеску, Михаила Горбачёва в кругу семьи, оба путча в Москве (был ранен при штурме Останкино), Олимпийские Игры, Кубки Мира по футболу, французских президентов (Жискар, Миттеран, Ширак, Саркози).

– Ну, Картье-Брессон – бог! Правда, меня с Картье-Брессоном сравнивали и мои казанские друзья в фотоклубе, когда я только начинал. (А после меня с ним сравнил Роже Терон, он был главный по фотографии даже не какого-то, а всех изданий вокруг Paris Match. Там их было 70. Роже потом написал предисловие к моей книжке.) Тогда я никого не знал, никаких имен. Я просто купил «Зенит» с объективом «Гелиос-44». Мое счастье, что я жил между вокзалом и рынком, это две остановки на трамвае. Вся жизнь настоящая проходила у меня под окнами. Потом, в 68-м году, во время танков в Чехословакии – я попал на практику на радиозавод в Ригу. Вот эта чистота западная и театральность… Я понял, что, если бы я там начинал, то я бы ничего не сделал. Год назад у меня была выставка в Казани, я увидел, какой город теперь – все сидят в автомобилях! Часами в пробках! По улицам никто не ходит пешком.

– Умерла та натура!

– Всё! Мне снимать нечего.

– Значит, ты уехал. И это стало твоим главным творческим методом.

– Ну, скажем так…

– Ты уехал из Союза не из-за политики ведь? А из любопытства?

– Да, из любопытства.

 

Фото автора
Фото автора

– А как же ты оформился?

– По израильской визе. По-другому ж было нельзя!

– Ты что, выпросил справку в синагоге?

– Не нужно было справки… Там иначе было. Я подал на выезд в начале 75-го. А в 74-м была бульдозерная выставка. Я там, конечно же, был. И там нас с Рабином посадили.

 

Фото автора
Фото автора

 

Фото автора
Фото автора

– Суток на 15?

– Да, ерунда. И то на четвертый день освободили, потому что шум в западной прессе поднялся. 

– Что ты чувствовал в тюрьме? Что все кончено? И ты погиб?

– Да нет. Никогда в жизни я такого не чувствовал!

– А фотокамеру же не дают в камеру. Так что в тюрьме твоя жизнь прошла бы зря.

– Да, фотоаппарат там не дают...

Когда меня спрашивают: «Ты еврей?» Я говорю: «Пока нет»

– Как ты чалился? Расскажи-ка.

– Сидели мы с хулиганами. Камера была набита битком. На нарах можно было спать только на боку. Но утром хулиганов выводили на работу, и мы днем отдыхали на нарах развалившись. Нас-то с Рабином на работу не водили. Днем, когда камеры подметали, нас выводили в коридор. А в соседней камере сидел Щаранский со своими евреями, их тоже выводили. Лучшие знакомства – это в тюрьме! Ха-ха-ха! Мы встречались все в коридоре, их тоже выводили. Так я познакомился со Щаранским и с другими активистами еврейскими. Это сразу после бульдозерной выставки.      

– Через это дело ты и выехал!

– Не только в этом дело. Мы с Натаном подружились. Он меня приглашал на подпольные встречи с людьми из сионистских организаций. В Москве. И я фотографии их делал.

– Обрезание ты сделал?

– Нет. Нет! Уже поздно. Куда там… Когда меня спрашивают: «Ты еврей?» Я говорю: «Пока нет».

– Да ты и не очень еврейского вида. В отличие от меня.

– Я – татаро-монгольского.

– А на меня все думают.

– Да? Ну, ничего страшного.

– Мне обидно, что так-то за еврея держат, а паспорт израильский не дают. Езжай, говорят, в Донбасс к себе, получай там паспорт гражданина ДНР. Нормально, да?

– Вот в окружении Щаранского был такой Володя Давыдов. Ну он тоже отказник был, письма писал в Верховный Совет, на демонстрации со всеми ходил. Но вот Володя по отцу еврей, а по маме – нет. Всё! Пошел вон… Не признавали своим. Самое смешное что было насчет кровей – это с моим другом, фотографом из Тбилиси. Он, как и я, дружил с художниками, только я в Москве, а он в Тбилиси. Я потом к нему в гости приезжал, и он ко мне в Москву тоже. У него четыре разных крови. Так он выбрал себе четвертинку армянскую и мне мозги пудрил до умопомрачения, что все великие люди – армяне. Вплоть до Рембрандта. Он даже уверял, что Адам и Ева армяне, что они говорили на древнеармянском языке. Тяжелый случай!

– Значит, при помощи Щаранского ты и выехал.

– Он мне вызов прислал! Всё, больше ничего не надо! Я уехал, а отпечатки и негативы мне друзья привезли.

– С семьей?

– Да. Был у меня уже сын Никита, он в 73-м году родился. Сели и поехали… Правда, не сразу. Разрешение на выезд мне дали только в 79-м. После того как я уже устроил выставку еврейских художников из Ленинграда. Хозяева всех других квартир, где обычно проводили выставки, испугались, а я нет. Шемякину я выставку устроил (Я ничего у него за это не просил). Правда, ее милиция блокировала. Она стояла спокойно у одного входа в дом и у другого: подъезд был сквозной. И с 9 утра до 12 ночи никого в дом не пускали. А потом снялись, и как будто их никогда не было.

– Значит, ты уехал, чтоб посмотреть мир…

– Да. Уехал я в декабре 79-го. Четыре месяца был в Вене. Мы жили в гостинице, и какие-то деньги нам давали. Я пытался снимать, но в любом городе северном – севернее Марокко и Мадрида – зима не лучшее время для съемки. Короткие дни, низкие облака, холодно…

– Значит, главное, вовремя уехать. Как ты говоришь, в фотографии как в спорте: первый получает все, а остальные – ничего (Это ключевая твоя фраза).

– Тут как в спорте, да. Не то что я себя в грудь бью, а просто это факт: я приехал первый. И в 80-м я был самый печатаемый фотограф мира. Мой рекорд не побит! Paris Match напечатал 45 страниц моих фото, в двух номерах. Штерн напечатала в одном номере, с моей обложкой – 50 страниц. Life – 14 страниц. Итальянский Oggi в восьми номерах мою раскладку сделал.

– И вот, Володя, уехал ты на Запад, у тебя там сразу успех. Расскажи, из чего он состоит? Из славы и денег, ведь так?

– Совершенно верно. Вот как только вышли один за другим два номера Paris Match с моими фото, мне оттуда звонят и говорят: «Слушай, Хельмут Ньютон увидел твои снимки у нас – и теперь просит познакомить его с тобой». Ну, познакомились. Я к нему пришел в гости, он – ко мне. Ему страшно понравились мои фото! Стали общаться. Это было в начале марта. А в июне – звонок из французского VOGUE. Звонит директор: «Можете прийти?» – «Могу!». Мы по-английски тогда говорили, французского я еще не знал.

Прихожу… Он говорит: «Вы знаете, у нас вот такая ситуация… Хельмут Ньютон нас достал уже. Давит на нас. Требует, чтобы мы вам дали пробную работу. Уже три месяца как». А мне он ничего не говорил про это! Только взял мою фотографию себе в коллекцию и предлагал мне в обмен свою, мне было неудобно брать, я не взял – и сейчас я жалею. Директор говорит: «Вы же не фотограф мод?» – «Боже упаси!». «Моду не снимали?» – «Даже близко не подходил». Меня б не пустили. Да я и не хотел. Я улицу снимал!

Фото: Владимир Сычёв
Фото: Владимир Сычёв

Ничего не знаю про моду, не умею, никогда не видел. «Ну, все понятно… Если ничего не выйдет, это не страшно, нам главное от Хельмута отбиться… Я вам даю главную директрису, Франсин Киссан (Которая там сделала карьеру, начав телефонисткой)». А начинали с того, что, если ничего не выйдет, то это не страшно.

Пошли мы с этой Франсин на показ, садимся у подиума, она говорит: «Это не снимай, это не надо, а это снимай». Значит, Нину Риччи мы сняли, и на следующее утро встречаемся в VOGUE, я сдаю пленки в проявку, мы опять идем на съемку, работаем там, днем заходим снова в редакцию, там была хорошая столовая, где мы обедали. Потом снова на съемки. Во вторник я сдаю отснятые пленки… Идем обедать, но мне не дают доесть обед, – срочно к директору! Ну, я поднимаюсь, он там на втором этаже. Захожу… Он мне говорит: «Ты знаешь, проявили твои пленки, все в отпаде! Мы тебе предлагаем контракт». А еще даже съемки не закончились! Моя первая публикация в VOGUE была 40 страниц.

– О, прекрасная история! Расскажи, значит, про славу. Тебя узнали…

– …везде! Совершенно верно! Главные редактора лучших журналов мира.

– И в России?

– Нет, в России я был неизвестен. Там слава была у Гарика Пинхасова, который сейчас в Париже живет. Он мне рассказывал, что, когда он учился во ВГИКе (на оператора, кажется), то они студентами книжку мою париматчевскую под столом смотрели.

– Это же была, как сейчас говорят про хавчик, запрещенка.

– Конечно! Антисоветчина. В 80-м вся пресса мира обо мне напечатала, что вот есть такой. Я получил выход на лучшие журналы мира. Я звонил с улицы, секретарше – и меня ждал главный редактор… После той моей съемки для французского VOGUE в 81-м американский VOGUE делает впервые рекламную съемку с подиума. Не в студии! А вот так репортажем!

Если вам Беслан не надо, то, о чем дальше говорить?

– И все-таки, как ты попал в Paris Match, с которого все началось? С улицы?

– Я тебе скажу такую вещь. Когда я приехал в эмиграцию, в Вену, то подал заявку на американскую визу. Неизвестно было, когда мне ее дадут. Я тогда думал только про Америку! Мне казалось, что во Франции мне делать нечего. Во Францию я заехал случайно… В Вене я пробыл с октября 1979-го по конец января 1980-го. Советские танки входят в Афганистан, я бегаю по венским редакциям – вот у меня съемка, Советская Армия, солдатики! Мне негативы мои и фото были привезены в Вену, одним дипломатом, бельгийским – сейчас я могу это сказать. И вот я в Вене обежал все журналы. Никому мои фотографии даром были не нужны. Даже даром! А потом, когда Paris Match и Stern меня напечатал, те же самые венские журналы заплатили хорошие деньги агентству, чтобы получить мои фотографии. Те же самые которые я готов был отдать им даром. Вот тебе уровень журнализма…

Во Францию я тогда поехал случайно. Такие какие-то мелкие случайности, они и сделали мою судьбу!

Фото: Владимир Сычёв
Фото: Владимир Сычёв
Фото: Владимир Сычёв
Фото: Владимир Сычёв

–Ты веришь в случайности?

– Нет, я вижу, что незаметные случайности, они-то и есть самые главные явления в жизни. А сначала они выглядят маленькими и незначительными. Меня в Париж пригласили дипломаты, которые в Москве ходили на выставки, я же их организовывал. Они же вывезли на Запад всю мою коллекцию картин, штук 300.

– Это подарки знакомых художников?

– Подарки, да, но что-то я и покупал. Но тогда цены были другие! Ты приезжай, говорят, к нам! Тем более мне надо было забрать свои картины в Париже и привезти их в Вену, откуда я собирался улетать в Штаты.  

– А как картины вывозили, диппочтой?

– Они, когда заканчивали командировку и уезжали из Москвы, им подгоняли большой грузовик, а туда хоть слона грузи, пожалуйста… И вот я еду со всей семьей из Вены в Париж, на поезде, с абсолютной уверенностью, что я вернусь в Вену там дождусь отъезда в Штаты на ПМЖ. В Париже я позвонил в агентство СИПА, телефон директора дал мне еще в Москве один кинодокументалист, он знал этого турка, его имя Сипа. Сходи, говорит он мне, к нему и покажи свои фото.

Я приезжаю, показываю фото, и сразу на «ура» все идет, мгновенно! Я слышал про этого турка, знал, что он 360 дней в году сидит в офисе, с 8 утра до 8 вечера. Смотрит ТВ и читает всю прессу. И посылает фотографов во все точки мира, где происходит что-то интересное. Фанатик! Он посмотрел мои фото, и через 15 минут мы уже были в Paris Match. Он привез меня к двум главным фоторедакторам одного из трех крупнейших журналов мира. Потом выяснилось, что они крупнейшие в мире коллекционеры фотографий! В агентстве фанатик – и в журнале фанатики…

– И ты фанатик.

– И я фанатик! Для меня ничего не было так важно, как ехать куда-то и снимать там. Пресса была в руках фанатиков!

– Ты быстро ушел из VOGUE.

– Я ушел оттуда через три года, сам. Да я же туда и не просился. Смешно было бы даже думать, что я туда просился!

В Воге было тяжело… Большая часть съемки там студийная, а для меня белые стены студии – это ужас, и я не знал, что с ними делать. Я и сегодня не знаю!

– Значит, ты получил признание…

– Мгновенно. Мгновенно!

– Прекрасно. Вот как говорил Борис Жутовский, великий художник: «Успех короче жизни». Мощный афоризм. Ты подтверждаешь? Это так?

– Понимаешь, в чем дело… Успех действительно короче жизни. Есть люди, которые бегают за успехом… А я за успехом никогда не бегал. Серьезно говорю! Потому что я фотографировал раньше – и сейчас тоже – для себя. Мне нравится фотография. И я занимаюсь любимым делом. А когда делаешь так, то об успехе особо не думаешь. Я знаю массу фотографов, которые только и следят за своими публикациями. Страницы выдирают из журналов. А мне это всё равно!

После смерти принцессы Дианы вся мировая пресса поменялась очень сильно

– Ты ушел из прессы при всех своих успехах. Что так?

– Я ушел, и вот почему. В конце 90-х вся французская пресса была скуплена двумя военными группировками. И пресса сразу изменилась! Раньше, бывало, я звоню в ПМ, говорю: еду туда-то на такие-то события. Они дают отмашку, я беру билет – и улетаю! А потом все изменилось. Вот пример того как изменилась пресса. В 2004 году захватывают в Беслане школу. Мне мои коллеги звонят утром 1 сентября из Москвы, там уже все знают, а в Париже – еще нет. Я кинулся по редакциям, говорю про Беслан. А у меня еще виза была, я был в России аккредитован как французский корреспондент и мог вылететь в тот же день. Все ответили: «Нам это не надо». Если вам Беслан не надо, то, о чем дальше говорить?

– А, так пресса везде уничтожена, не только в России.

– Полностью! Да, да! Это мировой процесс.

– В чем его смысл? Ты же думал об этом.

– Ну, военным группировкам журнализм не нужен. А для чего тогда скупают? Скажу. Для того чтобы лоббировать правительство, когда им что-то нужно. Они скупили не только большие журналы, но и все провинциальные газеты. И второе: чтоб привести к власти своего человека. Вот так они Саркози привели к власти. И это все на моих глазах происходило! До середины 90-х всё, что я предлагал, было нужно! А потом вдруг – нет.

– Хм, забавно! Было время, когда было нужно всё, что я предлагал, и заметки и книги… Вот у вас там, когда был переломный момент?

– После смерти принцессы Дианы. После этой даты пресса поменялась очень сильно…

– Значит, журнализм уничтожен везде. Но хоть что-то осталось?

– Все в интернет ушло хорошее. Западный хороший журнализм – это самиздат теперь. Вот я приехал, и первые 15 лет – ну 10 точно – такая газета, как Le Mond, раз в месяц публиковала фантастические международные анализы, которые я взахлеб читал. На четыре страницы –один сюжет! Сейчас, может быть, Mond Diplomatique такое печатает. Может быть. Если уж моему родному агентству Беслан был не нужен, то что уж говорить… 

– ...Так вот выяснилось, что военным группировкам, которые скупили французские СМИ, не нужны журналисты, которые нос суют повсюду. И журнализм как таковой им не нужен – понимаешь, да? Наивные журналисты думали: «Вот, мы попали в руки миллиардеров, теперь у нас будет полная свобода передвижения!». Но вышло иначе: их так всех зажали! Хозяева начали копейки считать. И что же я последние пять лет своей службы в СМИ снимал? Что? Пресс-конференции. И первенства мира по футболу. Я их все снимал с 1982-го года по 2006-й. Все кубки мира по футболу! Но я ни одного футбольного мачта по ТВ не видел. И не собирался смотреть. Чего там смотреть? Как 22 мультимиллионера гоняют мячик? И за миллионные зарплаты мажут пенальти? Да это же все на моих глазах происходило!

Ну да, – вставил я пару слов как человек,  который не знает более скучного зрелища чем футбольный матч, – они за бабки бегают, а ты чего пялишься в экран?

– Вот! Вот именно! Потом я снимал Карпова с Каспаровым. Правда, на их первый матч я не попал – играли в Ленинграде, а я не мог туда ехать, я же был еще без паспорта. А в 86-м они в Лондон поехали, это я уже снимал, туда мне было можно. Я много с ними работал, через какое-то время я был вхож в дома обоих, они оба как-то стали мне доверять. Ну, я же печатался в лучших журналах. Я печатал эту съемку в Stern, в Paris Math, а раньше гроссмейстеры были только в шахматных журналах. Карпов любил повторять: «Любители играют на деньги, а прочие играют за деньги».

Фото: из личного архива Владимира Сычева
Фото: из личного архива Владимира Сычева

Вот! Я был на зарплате до конца 2010 года. И был обязан снимать всё, что агентство мне говорило. Уже не надо было ходить на работу: «Нужно что – звоните мне на мобильный!» А если им ничего не было нужно – ну, платили просто так. Во Франции человека нельзя было с работы выгнать, даже если он не нужен!

– А сейчас ты на пенсии, и у тебя обеспеченная старость, так?

– Моя пенсия, конечно, больше русской, но все равно не хватает. Кому хватает на жизнь? Денег не хватает даже Ротшильдам!

Журналисты, которые пишут о звездах, они – «звезды прессы». А что исчезло, так это понятие журнализма

– Какая с тобой случилась метаморфоза? Ты был классиком, а стал простым человеком.

– Сейчас я самый обычный человек. А классиком я и не был, я был звездой.

– Ну, тоже неплохо. А сейчас исчезло понятие «звезда прессы»?

– Нет, оно еще есть. Журналисты, которые пишут о звездах, они – «звезды прессы». А что исчезло, так это понятие журнализма. К тому же фотографы, они всегда были в тени. Кто их знал? Ну, сотрудники редакции, ну, коллеги.

– Но были же какие-то звездные моменты у тебя? Расскажи про них.

– Был проект, на который два американца нашли спонсоров. Они придумали серию фотоальбомов, и первый был такой: «Один день из жизни Австралии». Меня пригласили. Для участия в проекте были выбраны сто лучших фотографов мира. А у меня тогда гражданства не было. Прихожу я за визой в посольство, со своим паспортом беженца. Мне там говорят: «С таким паспортом мы вам визу не дадим». Я сказал об этом организаторам, они нажали на кого надо, и мне сам посол Австралии позвонил: «Придите, получите!». Я поехал… После, в 85-м или 86-м, эти же люди организовали «Один день из жизни Америки». Я туда был тоже приглашен. Там было смешно. В Австралии я снял очень хорошие кадры, которые не попали в книжку, то там… Там проблема номер один – это пожары лесные! Я попал на такой пожар и снял пожарных за работой. Но эти фотки в книгу почему-то не попали!

В Советский Союз меня не имели права послать по закону, раз я беженец

А по второму альбому мне поручили снять репортаж про воссоединение рок-группы, которая 20 лет не собиралась, не играла. Ну, кому это интересно? Мне отвечали: «Ты не понимаешь, ты не живешь в Америке! Это суперсобытие!» Ладно, я им снял то, что они хотели. Но и еще кое-что я снял в Нью-Йорке тогда. Снял я своих старых друзей, Комара и Меламида, они как раз отмечали там 1 Мая, в огромной дискотеке – кажется, это был «Палладиум». Там были плакаты, лозунги, «Да здравствует социализм в Америке!», они там организовали Ленина в гробу. Я снял это! И еще снял я бездомного, который лежал под витриной книжного магазина, а в ней реклама книжки «Триумф политики». Так вот в книгу вошли фотографии, которые я сделал для себя: Комар с Меламидом и эта с витриной, под которой лежит нищий.

Фото: из личного архива Владимира Сычева
Фото: из личного архива Владимира Сычева

– Давай еще про свою мощную славу расскажи, я люблю такое!

– Вот слушай. Такой мужик, Рик Каплан, он работал в ABC начальником информации. Так его Тед Тернер пригласил в CNN начальником по информации же.

– Ага! Тебе дать видеокамеру, ты б снимал и для ТВ, для того же CNN.

– Не, не, это не мое, я только фотограф. Так вот это Каплан однажды дает интервью журналу Vanity Fair и рассказывает, что он, уезжая из прежнего офиса в новый, взял три вещи: кресло какой-то знаменитости, картину хорошего художника (фамилии этих двух я не помню) и фотографию, которую снял я. Потому что, говорит, это лучшее, что есть в фотожурнализме. А этот Каплан – он друг Клинтона, тот у него на плече плакал, когда переживал из-за проблем с праймериз. Каплан был первый человек, кто нанял на работу Хилари. Короче, они были не разлей вода друзья. И вот кто-то в агентстве увидел эту фразу, и меня тут же снарядили в командировку в Атланту, где штаб-квартира CNN. Я туда приехал, познакомился с этим Капланом, он меня попросил фото подписать. Уже у него был отпечаток, это из «Одного дня из жизни Америки». Потом был «Один день из жизни Испании». И сразу после этого – тот же проект в СССР. Это конец 80-х. Я еще был без гражданства, политический беженец, паспорт я получил в декабре 1989, сразу после истории с Берлинской стеной. В Советский Союз меня не имели права послать по закону, раз я беженец.

За 4 года до выборов Саркози я говорил, что это – будущий президент, и надо мной французы смеялись! 

– Экие у тебя славные этапы карьеры! Какие успехи!

– Нет, нет. Многие рассматривают этапы карьеры, оценивают их – победы там у них или поражения. Я никогда это не рассматривал так! Никогда! Потому что мне нравится фотография. Кому-то нравится он сам на фоне чего-то, а у меня иначе, мне нравится то, чем я занимаюсь. Мне всегда интересны простые люди. Лучшие фотографии – это такие, на которых неизвестные мне люди. Это фото, которые я сделал просто проходя мимо.

– И вот, значит, ты звездил, звездил, а в 1995-1997 все кончилось. Так?  

– Да! Пресса закончилась! Я ж говорю – скупили.

– Это во Франции. А что остальные страны?

– В остальных, думаю, это еще раньше случилось.

– В чем все же смысл этого процесса?

– Не знаю, как у других, но про Францию я точно знаю. С прессы ее хозяева имеют три копейки по сравнению с продажей оружия. Зачем им это? А когда нужно в правительстве что-то лоббировать, вся пресса будет трубить об одном и том же. Об их интересах! И, когда нужно привести к власти нужного человека. Все на моих глазах происходило… За 4 года до выборов Саркози я говорил, что это – будущий президент, и надо мной французы смеялись! Помню, был один политик, который сказал, что в сборной Франции слишком много черных, так его сразу выкинули из политики, имя его исчезло, забылось. А Саркози такие заявления делал чуть ли каждый день, но оставался на первых страницах газет и журналов. Он даже говорил: мы будем их всех «Каршером» чистить, иммигрантов, – промышленным пылесосом то есть. Да никому бы этого не простили! Только Саркози…

Так Володя закольцевал тему, весьма больную для него – уничтожение французской прессы. Военными группами, которые лоббируют свои интересы. Проклятые деньги, все беды от них! Впрочем, 15 лет успеха, признания, денег, славы – это уже немало! Особенно для эмигранта… Эх, не всем удается стать классиком в новой стране. Сычев, по сути, баловень судьбы.

Владимир Сычёв интересен не только тем, что он великий фотограф, знаток ремесла, который выдал мне множество секретов (об этом будет речь позже, в свое время) – он еще и прекрасный рассказчик. Его истории некоторым кажутся фантастическими, но все они прекрасны! Володя много думал о важных мировых сенсациях и упорно пытался собрать доказательства своих версий по всему миру, он человек увлеченный и въедливый, у него свой взгляд на разное, и пытливый ум. Мне кажется, и вы тоже порадуетесь, вникая в эти рассказы.

Итак, поехали.

– Помню, был я в Венеции, на G7, в 1986-м, кажется. Ездил я туда с Миттераном в качестве французского фотографа. Ну, работаю… На третий день подходит к мне итальянец, коллега, разговорились о том о сем. Он, узнав, что я русский, вытащил из подмышки свежий номер газеты La Repubblica, ткнул пальцем в статью и, узнав, что я не читаю по-итальянски, перевел мне текст с листа на английский.

Там была прекрасная история! Я рассчитывал, что получу от кого-то заказ и сделаю на эту тему материал. После я показал тот текст в Paris Match… О чем была статья? Перескажу коротко. Значит, в Швейцарии, в частной клинике, умирает монахиня, сестра Паскуалина, известная всему католическому миру. Потому то она с была рядом папой Пием XII с 1918 года, с того времени, когда он был кардиналом в Баварии, и до самой его смерти в 50-е годы в Ватикане. Папой он был избран, как известно, в 30-е годы.  

– Это тот самый Пий, про которого Сталин спрашивал: «Ну и сколько дивизий у Папы Римского? Зачем нам интересоваться его мнением?»

– Да, тот самый. А ты знаешь продолжение этой истории? Когда Сталин умер, Пий все еще был папой. И он, узнав о смерти вождя, сказал своим приближенным: «Сейчас Сталин узнает, сколько у нас дивизий!»

– Это надо отлить в граните, как говорил наш премьер в бытность свою президентом. Ну блестяще, не найду другого слова!

– Эта Паскуалина имела влияние на папу. Она была всегда при нем. Когда его избрали, он отдал ей всю администрацию Ватикана, а себе оставил только вопросы веры. Когда кардиналы просили аудиенцию у папы, то это она решала, кого принять, а кого нет, кто достоин, а кто не очень. В статье излагались эти известные католикам сведения, а главное в ней была концовка, – ради которой все это и писалось.

Так вот, поняв, что она умирает, Паскуалина позвала адвоката и еще нескольких свидетелей, чтобы раскрыть им тайну, которую она не хотела уносить в могилу. Рассказала она следующее: женщина, похороненная на севере Италии в деревне Менаджио – дочь русского царя Ольга!

Фото: из личного архива Владимира Сычева
Фото: из личного архива Владимира Сычева

Я хватаю за грудки этого итальянца, который мне изложил сюжет, и говорю ему, что он обязан меня свозить в эту деревню. Ну, ему так и так ехать домой, в Милан, а деревня эта от Милана в двух часах езды. Приехали мы туда, пришли на кладбище… Увидев посторонних, не местных, к нам подошла пара, муж с женой. Оказалась, что это – семья, фамилия их Даниэли, они были друзьями Ольги и после следили за ее могилой.

Фото: из личного архива Владимира Сычева
Фото: из личного архива Владимира Сычева

На надгробном камне было написано, по-немецки причем, что под ним лежит Ольга Николаевна, фамилия не указана, старшая дочь Николая Романова – русского царя. И даты жизни: 1895-1976.

Фото: из личного архива Владимира Сычева
Фото: из личного архива Владимира Сычева

Я пробыл в деревне день… Если б я знал итальянский, то остался б там на неделю. И вот Даниэли рассказали мне, через моего итальянца, что Ольга появилась в деревне в 1948 году. И вся деревня знала, что она царевна. «А в прессе про это было?» – спрашиваю. «Было». А что другие Романовы? Подавали в суд на нее, говорили, что она самозванка. И что? Суды Ольга проигрывала. Деньги платила, судебные издержки покрывала? Да. Она работала? Нет, не работала. А на что жила? Да вся деревня знала, что ее содержит Ватикан.

Дальше я начал искать информацию по теме. Смотреть: а что про это известно? Быстро нашел книжку двух английских журналистов Тома Мангольда и Энтони Саммерса, которая была издана в 1979 году. Книжка эта у меня, кстати, есть, я ее купил за 5 евро в Интернете.

В своей книге англичане написали, что в ту ночь, ночь якобы расстрела, царскую семью на поезде увезли в Пермь. Увезли их красные…

Я потом нашел одного из этих журналистов, Саммерса, говорил с ним по телефону и рассказал ему эту свою итальянскую историю. Про показания сестры Паскуалины, кстати, он узнал от меня. Я от него узнал, что эти двое полезли в английские архивы в 1978 году, тогда как раз сняли секретность с документов за 1918 год, по истечении 60 лет, а их интересовал Версальский договор. Они быстро наткнулись на телеграммы британского посла в России из Москвы. Тот сообщал, что царскую семью не расстреляли в Ипатьевском доме, а перевезли из Екатеринбурга в Пермь. Ребята стали искать дальше… Значит, так называемый расстрел имел место якобы в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. А белые вошли в город 25 июля. Колчак сразу поставил следователя...

– По фамилии Соколов, да.

– Нет, Соколов – это был уже третий следователь, и дело он получил не в 1918-м, а в 1919 году. И вот вопрос: а кто были первые два следователя и что они сказали? Первый, Наметкин, работал три месяца. Он разобрался и подал рапорт: дело простое, это был не расстрел, а инсценировка.

Вообще же вся верхушка русского общества – это были республиканцы, а не монархисты. В дневниках Троцкого – можешь проверить – было написано: «Если бы белые поставили любого царя, даже крестьянского, мы бы не продержались и двух недель». Республиканцам не нужен был живой царь! Так вот Колчак этот рапорт первого следователя положил под сукно и поставил второго следователя, по фамилии Сергеев. Тот работал еще три месяца, до конца февраля 1919-го.

Ну, дело действительно простое: для любой полиции, если нет трупа, то нет и убийства, речь может идти только об исчезновение человека. Или людей. Нам говорили, что трупы Романовых кинули в шахту и после залили кислотой. Сколько ж это надо кислоты, чтобы трупы нельзя было опознать? Нету трупа – значит, царь, по всем понятиям, жив.

Такой результат Колчака не устраивал. Он все понял и поставил своего человека – Николая Соколова. Тот тоже работал три месяца, до мая 1919-го, когда в город вошли красные. Соколов ушел с белыми, а книжку свою про расследование издал в 30-е годы. Он тоже ничего не нашел и ничего не доказал! А подогнал ответ под большевиков. Сделал «правильный» вывод.

Вот Соколов описал подвал Ипатьевского дома, написал про следы от пуль в стенах и в потолке. «Корсеты женщин были набиты бриллиантами и пули рикошетили», – знаменитый тезис. Но ведь они ехали в ссылку, зачем им там бриллианты? В книжке было написано, что в доме осталась одежда членов семьи, в которой они ходили до расстрела, и срезанные с них перед этим волосы. Но какой смысл перед расстрелом стричь и переодевать людей? Это нужно только если их собирались куда-то увезти, причем тайно, чтоб в дороге их никто не узнал!

Те англичане, два журналиста, нашли в архиве бумаги про то, что кайзер требовал женщин из царской семьи. Понимая, что царя ему не отдадут, так хоть кого-то из семьи. И вот в своей книге англичане написали, что в ту ночь, ночь якобы расстрела, царскую семью на поезде увезли в Пермь. Увезли их красные…

Дальше – 97-й год. Я в Москве, аккредитован от агентства СИПА, мне звонок из Аssosiated Рress: «Володя, нам принесли фото, датированные 1917-м годом, нам не нужно, может твое агентство заинтересуется?». Ну, давайте. Присылают ко мне человека с этими фото. Это был парень из Питера, Игорь Донской. Я у него что-то купил для агентства, там были снимки из Зимнего дворца после ухода большевиков. Ничего интересного: мебель повалена, картины сдвинуты…

Кремль после революции был набит иностранцами. В основном это были американцы

Мы сидим с Игорем, пьем чай у меня на кухне в Москве, разговариваем. Когда мы дошли до темы царя, начали же с 17-го года, я сказал, что расстрела ж не было. Игорь говорит: «Я знаю, что не было». Я подпрыгнул! Как интересно! Донской и Гелий Рябов – это одна группа – знали, что расстрела в Ипатьевском не было, но они думали, что Романовы умерли в разных городах России. Я рассказал, что на самом деле их увезли в Киев! Чтоб там отдать немцам, а уж те их доставили в Германию.

В перестройку Горби открыл архивы, и они два года были открыты. Там были, в частности, воспоминания участников «расстрела»… В них говорилось, что за две недели до «расстрела», 2 июля, в Ипатьевском доме был заменен караул, а вокруг дома построили высокий забор. Это исторический факт, он везде есть! И в документах сказано, что новый начкар говорил с Юровским на иностранном языке.

На идише.

– Не торопись. Начкара нового фамилия Лисицын.

– Китаец. «Их сбил китайский летчик Ли Си Цын».

– Ну что ты все шутишь, я серьезно! Оказалось, что этот Лисицын на самом деле – американец Фокс. А теперь я тебе расскажу, что я к тому времени знал! Вот Ленин приехал со своими «соратниками» в двух опломбированных вагонах из Швейцарии через Германию, а Троцкий приплыл в Россию на трех пароходах, набитых американцами!

История Троцкого тоже интересна. Он не был ни при создании социал-демократической партии, ни при расколе на большевиков и меньшевиков, а объявился только в революцию 1905 года. И почему-то сразу попал в ЦК. Первую жену Троцкий бросил в ссылке с детьми, а вторая его жена – дочь банкира, который дал Ленину денег на революцию. Поэтому Лев Давидыч и имел такой вес! Ленин его называл Иудушкой, предателем и политической проституткой, но без него не мог, потому что через Троцкого шли деньги. От американских банкиров. Фамилия второй жены вроде Седова, но это она по первому мужу, а девичья ее фамилия нигде не фигурирует. Ленин был повязан… Слушай дальше!

Кремль после революции был набит иностранцами. В основном это были американцы. Вот 1919-й год, гражданская война, денег нету ни на что. И вдруг отправляется из Москвы экспедиция на Тибет во главе с Рерихом. Не странно? Кто финансировал? Американцы. Но не из Вашингтона, а из Кремля.

– А на кой им Тибет?

– Тогда была повальная мода на мистику, и Гитлер потом этим увлекся. Говорят, что иностранцы были агентами ЧК. Но сначала ЧК работала на иностранцев, а потом они разошлись. На одной и той же почве, что Сталин с Троцким, что Кастро с Че Геварой. Ленин и Кастро сперва были за мировую революцию, до взятия власти, а потом сказали: нам достаточно строить социализм в отдельно взятой стране. По сути, это было предательство марксизма!

– Это очень хорошо. Значит, женщины поехали в Германию, а царь куда делся с царевичем?

– Не торопи меня, скоро расскажу.

– Когда поезд вез женскую часть царской семьи в Киев, Анастасия сбежала с русским охранником. Его фамилия была Чайковский. Известно, что этого Чайковского убили в Праге в уличной драке в 1919 году. Кто – не знаю…

Вот почему Ленин назвал Брестский мир унизительным и похабным? Именно так? Подумаешь — мир! Да потому назвал, что Кайзер потребовал отдать царицу и царевен, и ему отдали, – вот в чем унижение-то! Если б Ленин не выполнил и это условие, Кайзер раздавил бы его как клопа. Это все английские журналисты Том Мангольд и Энтони Саммерс написали в своей книжке «Досье на царя», изданной в 1979 году.

Фото: из личного архива Владимира Сычева
Фото: из личного архива Владимира Сычева

В этом свете слова Ленина приобретают сразу другой смысл. В том мирном договоре точно был секретный пункт про женщин! Англичане, те двое, нашли телеграммы от своего посла в России, что царя и семью вывезли из Екатеринбурга. И стали искать этот текст договора о Брестском мире. А его нигде нет! Ни на Западе, ни на Востоке. Есть только какие-то цитаты, а полного текста до сих пор нигде нет. Ты представляешь? А его подписывали все-таки две страны…

Этот вот американец Фокс: нашли англичане в архивах что-то про него. А дальше они, как настоящие исследователи, задали правильный вопрос: новый начкар Лисицын-Фокс в ночь расстрела уехал на поезде, – куда? Вот куда он получил новое назначение? Куда же? Вот вопрос! Ответ на него такой: Фокс стал комендантом нового секретного объекта № 17 под Серпуховом. Объект этот – бывшая дача купца Коншина, который был главным по парусам в империи. Почему именно это место выбрали? А потому что там была дверь как в Швейцарском банке – сейфовая. Можно было обеспечить секретность и безопасность. Англичане сообразили, что это туда перевезли царя с царевичем!

Сталин посетил царя дважды! И там же, на объекте, был и похоронен «полковник Романов»

Я в Москве многим рассказывал про эту историю… Однажды мой товарищ, московский фотограф, который был тоже в курсе, устроил мне встречу с комендантом Кремля. И вот я рассказываю в Кремле всю эту историю. Про сестру Паскуалину, про Брестский мир, про Чайковского с Анастасией. И комендант, выслушав это, воскликнул: Теперь понятно, почему Патриарх не поехал на похороны!

И комендант был абсолютно прав. Ведь несмотря на плохие отношения церквей, информацией такого уровня они, католики с православными, все же обменивались. И патриарх точно знал, что хоронят не царскую семью… Дальше я рассказываю коменданту историю с коншинским поместьем. Собеседник мой кричит в коридор: Ну-ка, гляньте там все передвижения Сталина! Ездил ли он в район Серпухова?

Глянули в компьютер: да, выезжал, два раза. Причем в первый раз – на дачу иностранного писателя. Я, услышав это, аж засмеялся. Вот Джон Рид, один из американцев, считался писателем. И он такой там был явно не один, в Москве. Я к тому времени прочитал книжку «Ленин и ВЧК», 1972 года издания, она у меня была в Москве, я с ней ходил к Кремлевской стене. Там, за Мавзолеем, похоронено 117 иностранцев, в том числе и Джон Рид. Наши не говорят о роли американцев в революции!

Джон Рид. Фото: hippowallpapers.com
Джон Рид. Фото: hippowallpapers.com

А они же все троцкисты, они с Троцким приехали! После 1929 года американцы смылись, потому что поняли, что их ждет: к стенке всех поставят. Так вот Рида легализовали как писателя и журналиста.

– Так что, Рид не был настоящим писателем?

– Нет, конечно.

– А Фокс? («Не пойму я, он из блатных или какой масти?»)

– Также и Фокса легализовали как иностранного писателя. А как его еще подавать? И вот в кремлевских бумагах написано: «Ездил в Серпухов к иностранному писателю».

– Ну да, действительно: что писать? «Ездил поболтать с его величеством (бывшим) Государем императором всея Руси полковником Красной Армии Романовым Н.А.»?

Сталин посетил царя дважды! И там же, на объекте, был и похоронен «полковник Романов». Вот о чем люди пишут романы и пьесы? Нет бы вот про эти разговоры Сталина с царем!

– Небось, говорил вождю: «Ося, ну что это такое – ромбы, шпалы? Да введи ты уже настоящие золотые погоны! Во-первых, это красиво…». Тот, наверно, сопротивлялся: типа народ не поймет, то-сё. Царь ему типа отвечал: «Слушай, ты их уже столько угробил, русских-то, а они всё понимают и знай тебя нахваливают. Погоны они легко схавают, поверь!»

– Погоны Сталин ввел в войну, а с царем он встречался до войны.

– Ну да, был некоторый лаг…

– Думаю, они вот еще о чем говорили: про Финляндию! Она имела особый статус в Российской империи. Почему там прятались большевики? Да потому что русская полиция не имела права туда нос совать. Ведь это было частное владение Романовых. Да! Так вот я уверен, что это царь уговорил Сталина пойти на Финляндию: «Ты ее голыми руками возьмешь!».

Фото: oursociety.ru
Фото: oursociety.ru

– А, полковник Романов хотел туда перебраться? К себе на старую дачу?

– Ну нет. Он просто говорил, что Финляндия никогда не была государством и не будет. Кампания провалилась. Кто-нибудь за это был расстрелян? Никто. Потому что эта личная идея Сталина, а не какого-то маршала…

– Явно Николай Александрыч мечтал переехать на свою старую землю. Мог он и лелеять мечту, что Финляндия, если даже ее присоединят к Совдепии, потом как-нибудь опять отделится, и он окажется на воле – вот была б рокировочка! Маннергейм там опять же, его старый знакомый… Вот было б смешно, если б царь дожил до 45-го года в Финляндии! В Гельсингфорсе…

– Так, значит, Сталин ездил на дачу одного из «иностранных писателей», любой из которых рад был бы сам прискакать в Кремль к вождю! Но нет: вождь всё бросает и едет за 100 км! (А про вторую поездку в Серпухов в бумагах коменданта Кремля сказано, что Сталин ездил на дачу Орджоникидзе).

– А не могли ему доставить царя в Кремль?

– Нет, из соображений конспирации. Охрана и не знала, кого она охраняла.

– Ну, надели б мешок на голову помазаннику...

– А вот кого Сталину привозили в Кремль, так это самую большую любовь всей его жизни. Ее фамилия Сталь.

Людмила Сталь. Фото: Wikipedia.org
Людмила Сталь. Фото: Wikipedia.org

– Ааа! Сталь! А он – Сталин! Вот откуда погоняло!

– Ну и Ленин по той же схеме!

– Я, кстати знаком с девушкой, которую зовут Лена Ленина, да! Она в Москве командует маникюром. 

– А кто-то подписывался «Танин». Такая была мода у большевиков в начале ХХ века.

– Наверно, Сталин, разговаривая с императором, думал: «Ну почему этот вот «непонятно кто» был царем, а я не могу? Чем я хуже? Обидно!». Ну, значит, жили они, жили под Серпуховом, царь с царевичем, а дальше что?

– Наследник помер в 1920 году. От своей известной болезни. А папаша его вроде в 30-е помер, перед финской кампанией.

– Гм… А, может, после? (Кстати мой дед по материнской линии получил орден Красной Звезды за борьбу с «белофиннами»). Когда она провалилась? Народу-то в финскую положили ой-ой-ой! После того поражения вождь сказал царю: «Теперь, полковник, ты ответишь!». А еще была «левая» Анастасия, самозванка – с ней что?

– Она в Берлине прыгнула в канал в феврале 1920, чтоб покончить с собой. Но ее спас человек, который работал на вокзале, на Потсдамер платц. Как всех суицидальных, ее отправили в дурдом, а там она назвалась царевной Анастасией. По-русски, правда, не говорила ни слова. Околоромановские люди приходили посмотреть на нее. А из самих Романовых не пришел никто. Бабушка ее, королева Дании (она умерла в 1929), ни разу не приехала посмотреть на «внучку»! Почему? Я на это отвечаю очень просто: бабушка знала, что это не внучка, ей было известно, где настоящая Анастасия.

– Значит, говоришь, Володя, царя похоронили под Серпуховом. Расскажи про могилку полковника Романова!

– Я сам там не был. Но знаю людей, которые были! В 2000 году я снимал в России сюжет, мы работали с журналистом французом. Тема – дочь Хрущева Рада, еще кто-то… И вот я встретился с одним человеком, отец которого воспитывался семье Сталина, поскольку его родители погибли. Тогда была традиция: члены ЦК брали на воспитание детей погибших товарищей. Сирота рос с Васькой Сталиным.

И вот я виделся с сыном того сироты (он тогда работал в Москве журналистом) и рассказал ему всю эту длинную историю. Когда дошел до дачи Коншина, собеседник мой задрожал, побледнел и остановил машину (он был за рулем). И сказал: «Я сейчас наберу жену, она тебе расскажет!». Позвонил ей и говорит: «Дорогая, помнишь, как мы студентами в 1972 году ездили в Серпухов в поместье Коншина автостопом?». Передает ей трубку, и она мне рассказывает про ту поездку. Тогда в поместье находился краеведческий музей. И на территории они увидели разрытые могилы. Что такое? Да, говорят, это могилокопатели, грабители! Теперь всё понятно!

Поместье купца Коншина в Серпухове (современное состояние). Фото: otzyv.ru
Поместье купца Коншина в Серпухове (современное состояние). Фото: otzyv.ru

– Кости – для экспертизы?

– Конечно! Но женских-то костей там не было… Ходили, кстати, слухи, что после войны англичане попросили Сталина устроить похороны останков царя и родни. Берия ездил в Свердловск по этим делам. Что он там делал, непонятно, раз не было расстрела. Но дело как-то двигалось. Потом Черчилль произнес свою Фултонскую речь, началась холодная война, и Сталин сказал: «Ах, так? Не будет вам похорон!» 

– Ладно, в 1918 году это имело политическую актуальность. Но сегодня в чем проблема? Ну царь, ну царица, и? Дела давно минувших дней! Уже можно все рассказать, как дело было. Мало кто внимание на это обратит.

– Так хранят секрет! Могилы вон сравняли с землей…

– Но зачем это все?

– Таков принцип настоящей власти. Один раз решили, постановили засекретить и дальше стараются хранить тайну вечно! Скрывать правду…

– Да… Не зря Патриарх не поехал на похороны! Сказал, что не доверяет экспертизе. Да и как же ей доверять, при таком раскладе? Он просто не мог сказать всего. Да и греха нет на русском народе! Вот говорили, что царя своего русские убили в подвале, с детьми, будто Чикатило или Цапки, не к ночи будь сказано… А если их вывезли, кого куда, и они еще долго жили после – это весьма оптимистическая версия! Но вот откуда ты все знаешь, Володя?

– Я знаю не всё, а только то, что меня интересует. Жизнь длинная! Много чего можно было успеть узнать…

Мы говорили с Володей Сычевым про всякое разное, включая его четырех жен и холостую жизнь между ними и после. Но чаще всего он вспоминает про начало. Про то, как однажды в Казани стал фотографом. У него много было разных увлечений (это не только про личную жизнь, как вы понимаете), и входил он в них серьезно. Студентом он играл на саксе – и не просто для себя, чтоб повалять дурака – а в СТЭМе (в студенческом театре). Занимался спортом: бегал, прыгал, плавал. По шахматам у него был первый разряд, причем еще в 15 лет.

Но ничем особенно не горел. Это все было баловство.

А потом нагрянула фотография.

Сперва она тоже не обещала занять главное место в жизни. Ну, так, очередной эпизод. Купил юноша фотоаппарат и пошел по улице пощелкать, а что получится?

– Вещи, которые изменили мою жизнь, сначала казались несущественными мелочами, – рассказывает он. – Я, студент, иду по улице, это в Казани, чего-то снимаю. Меня увидел какой-то человек, тоже с фотоаппаратом, рассказал, что в городе есть фотоклуб, и позвал меня туда. Я пошел. В клубе я познакомился с дамой-фотолюбительницей (Которая после умерла от рака…). Она сказала, что ее муж – художник. Настоящий художник!

Я напросился к ним в гости, чтоб показать фотографии. Мне хотелось услышать о них мнение настоящего профессионала – не случайного человека, не нашего брата фотографа, а – художника! Его звали Алексей Аникеенок. Он, кстати, тоже музыкант – играл на саксе, но не в театре, как я, а в кабаке. Увидев художника и его картины, я подумал, что фотография – это не искусство.

Алексей Аникеенок. Фото: скриншот Youtube
Алексей Аникеенок. Фото: скриншот Youtube

– Это тогда была такая мысль у тебя, в 60-каком-то году. А сейчас ты что про это думаешь?

– Сейчас я думаю точно также. Тогда я понял, благодаря знакомству с художником, а после это подтвердилось опытом моей жизни. Жилось Сергею непросто. Его не принимали в Союз Художников, хотя он был одним из лучших экспрессионистов. Пока мы жили в Казани, то дружили с ним. Он объяснял мне про композицию, и я начинал соображать, как фотографию резать. Мне показалось, что, кроме композиции, его в искусстве больше ничего не интересовало.

Я любил смотреть на его картины, и сейчас люблю: некоторые из них у меня висят дома. С тех самых пор я вот это понимаю: художник берет пустой холст и начинает рисовать; может быть, он нарисует произведение искусства, а, может быть, и не нарисует. Все зависит от того, хороший он художник или нет. А фотограф, в отличие от художника, привязан к действительности! И не надо этого стесняться. Не надо стыдиться.

А. Аникеенок, «Дорога на Лебяжье» (1964). Фото: art16.ru
А. Аникеенок, «Дорога на Лебяжье» (1964). Фото: art16.ru

– Ну, а как это тогда получается? Действительность у всех одна перед глазами. Любой может выйти с камерой на улицу и снимать. Но результаты у всех разные. Вот почему именно ты так выдвинулся? Что это – удача? Цепь случайностей? Многие тысячи людей фотографировали улицу до тебя…

– И до сих пор фотографируют!

– Так, может, это все-таки искусство? И ты – художник, просто тебе неохота в этом признаваться? Тебе неловко причислять себя к небожителям? И ты не зря к ним тянешься?

– Я тебе так скажу. Долгие годы, еще в Советском Союзе, я дружил только с художниками. Я не знаю? почему так получалось. Вот не знаю! Они мне просто нравились, и всё!

– Ты, может, когда-то сам рисовал?

– Никогда в жизни! Никогда. Вот я с Аникеенок познакомился, а он познакомил меня со своим приятелем, Игорь Вулох был такой казанский художник, он в Москву потом уехал. А еще – Анатолий Крынский, я у него останавливался, когда приезжал в Москву, пару раз в год. Это на Самотеке. Я показывал ему свои фотографии. Художнику показывал! А не фотографам.

– А зачем ты ему показывал? Ты же говоришь, что фотография – это не искусство!

– А кому показывать?

– Но художнику-то зачем? Какой смысл? Ты же говоришь, что это не искусство!

– Ну и что? Понимаешь, в фотографии есть элементы композиции, есть свет, а эти вещи художники лучше фотографов понимают. Первые хорошие фотографы – это середина XIX века –были художниками! И совсем не новички. Художники перешли в фотографию.

– Но зачем они ушли из искусства непонятно во что?

– Понимаешь, в чем дело? Они-то считали, что это искусство! И до сих пор так многие думают… Ты спроси любого фотографа, и он тебе скажет, что он – фотохудожник. А для меня это абракадабра! Точно такая же, как «социализм с человеческим лицом». Я еще в Москве говорил: «А «крокодил с человеческим лицом» – вам не страшно с таким встретиться?

 

– Не знаю, что тебе на это сказать… Скажи, а вот Анри Картье-Брессон – художник?

– Он всегда говорил, и мне лично в том числе, что фотография – не искусство. (Я с ним был знаком, он ко мне домой приходил пару раз, и я к нему ходил, с его женой мы мило беседовали, ее звали Франк).

– И ты вслед за ним стал так думать…

– Да нет же, я не вслед за ним! Говорю тебе, я это понял сразу! В Казани! Сразу как взял в руки фотоаппарат!

– А ты можешь на примере объяснить, в чем разница? Искусство и не искусство? Как это всё происходит? Вот ты берешь в руки камеру… Выходишь на улицу… Кто-то стоит перед тобой, кто-то идет, ты смотришь на них, нажимаешь кнопку… Возьмем для примера знаменитое фото Брессона. Вот мальчик с большой бутылкой в руке вприпрыжку идет из лавки домой… Ну – и – что? И что? Просто мальчик, никому не известный, с бутылкой. Ноль, ничего! Мне, кстати, непонятен этот снимок. Я не вижу в нем ничего. Почему вот такое выстреливает?

– Давай я тебе про себя расскажу. Первое, самое главное – у меня очень плохая зрительная память. Наверно, это важно.

– Ага, ага! Возможно, именно это качество тебя выручает! Поскольку ты ничего не помнишь из увиденного, у тебя сохраняется свежесть взгляда. Ты смотришь на происходящее широко открытыми глазами.

– Такая иллюстрация. Прихожу я в журнал «Сельская молодежь» в 79-м. Я к тому времени уже лет семь как переехал в Москву. Художники меня приводили в журналы, для которых делали иллюстрации, и советовали своим начальникам дать мне работу. Я приходил в редакции, показывал фотографии, снятые на улице. И главный редактор – или главный художник – говорил мне: «Ну, ты, конечно понимаешь, Володя, что это мы печатать не можем. Но я вижу, что ты хороший фотограф, и потому мы тебе работу дадим».

И он мне показывает журнал Stern как образец: вот в таком духе надо снять. «Слушай, сюжет такой. Человек в плаще, со шляпой, и под мышкой у него что-то вроде портфеля. Это как бы оппонент другого персонажа, который делает заявление, того другой снимет. Понимаешь? Один говорит, а другой ему возражает. Об этом статья. А ты сделай иллюстрацию». Я снял каких-то своих знакомых, приношу ему. Один из них – скульптор Слава Клыков, мы с ним в бильярд играли…

– Тянет тебя к художникам, да! Это не тот, который конного Жукова поставил?

– Тот. Он потом стал академиком. Так вот Клыкова я снял в роли оппонента, он у меня был человек в шляпе. Это был единственный человек из моих знакомых, кто ходил в шляпе и с портфелем. Приношу фотографии… Главный говорит: «Володя, ну это не смешно! Зачем ты мне портрет еврея принес? Как оппозиционер, так у вас непременно еврей! Я не антисемит, у меня вон Давид работает…».

Я надел шляпу на другого знакомого, приношу фото. Главный аж позеленел: «Ты мне опять еврея принес?». К чему это я? Мне покажи что-то, какое-то изображение, а я через полгода и не вспомню. Возвращаясь к Картье-Брессону. Я его люблю. Фото его узнаю сразу.

– Интересно, по каким признакам?

– По композиции. Так, как он компонует, так никто не умеет! Схваченный момент и композиция – вот что самое главное!

– Мальчик никому не интересен, только композиция. Так?

– Вот так взять и щелкнуть только он мог. Он, только он.

H. Cartier-Bresson, «Rue Mouffetard» (Paris, 1954). Фото: thefabweb.com
H. Cartier-Bresson, «Rue Mouffetard» (Paris, 1954). Фото: thefabweb.com

– Ну а ты? Расскажи, как это происходит! Вот шлепаешь на улице случайный кадр и говоришь себе: «Приду домой и кадрировкой сделаю шедевр!»

– Нет, сделать кадр можно только во время съемки. А после уже ничего не поправить…

– Ты не можешь, значит, объяснить…

– Я ничего вообще не могу объяснить. Понимаешь, в фотографии только три важных вещи: первая – ловля момента, какого больше нигде нет; вторая – свет; и третья – композиция.

– Но кому нужен этот мальчик, кому нужна эта бутылка? Какая разница, где он расположен в кадре? Да не плевать ли нам на него?

– Нет, нет.

– Вот ты говоришь, что нужно поймать момент. Момент чего? Чего именно?

– Расскажу – чего. Понимаешь, он с этой бутылкой идет гордо! Вот если меня спросят: какое самое главное качество в человеке? Что я больше всего ценю? Я отвечу: любопытство! Надо удивляться! Вот в этой фотографии видно, что человек удивляется.

– Мальчик?

– Нет! Фотограф.

– Чему удивляется Картье-Брессон? Никому не известному мальчику?

— Ну и что, что неизвестному? Вот я сфотографировал в Москве, на Цветном, как люди целуются. Причем мне было тогда 27 лет, а им по 50, и у него еще газета в руке.

– Ну целуются, дальше что?

– А то, что я этот момент поймал. Это так было. Вот был такой фотограф – Робер Дуано. Который снял «Поцелуй у мэрии Парижа», 1945 год, знаменитейшая фотография! На длинной выдержке, люди смазаны немного. И он очень хороший фотограф, Дуано – очень! Все его кадры фантастические по композиции! Но надо сказать, что он все кадры поставил! Они постановочные. Все. В том числе и вот этот, с поцелуем.

– Это же позор!

– Для меня – позор. А для него – нет. Это легенда французской фотографии сегодня.

– Жульничество. Мошенничество.

– Слушай дальше. Знай, что Картье-Брессон ни одного кадра не поставил! Ловил моменты. Я тоже не поставил ни одного!

– А Роберт Капа поставил, где боец убитый падает.

– Может быть, и поставил. А для меня самое главное – ловля момента.

Р. Капа, «Смерть полиционера-анархиста Федерико Бореля Гарсия» (1936). Фото: Wikipedia.org
Р. Капа, «Смерть полиционера-анархиста Федерико Бореля Гарсия» (1936). Фото: Wikipedia.org

– Какой момент ты ловишь?

– Я ловлю какой? Любой человек ловит тот момент, который ему нравится! Есть только одно сходство между художником и фотографом: и тот, и другой показывают то, что им нравится. Мы так показываем свой вкус. Вот и всё…

— Я приехал на Запад даже не из деревни, а как-будто с обратной стороны Луны. Это было нереально: я прихожу в солидную западную редакцию, а они там со мной говорят, как с равным! Там, в Paris Match, со мной говорил сотрудник — бывший болгарский дипломат, человек тогда уже преклонных лет. Он задавал вопросы про советскую жизнь, я отвечал и говорил все как есть, и всё, что я ему рассказал, он в своей статье напечатал. А я в СССР был во всех черных списках, потому что я знал многих диссидентов и общался с ними.

Я был антикоммунист всегда. Почему? Потому что я прочитал всего Ленина и всего Троцкого: всё, что удалось найти. И я понял, что в СССР построена не экономическая система, а — система чистой власти. Никто меня не учил и ничего не объяснял, я сам сделал вывод: социализм — это война банков против промышленности. Именно поэтому он возник во время промышленной революции. Я сам до этого докопался!

— Все-таки ты – жесткий антисоветчик.

— Я антисоветчик по самообразованию, по эстетике, а не потому, что жизнь плохая. Я, когда все прочитал, то понял, что советская система не может по-другому работать. Это всё было так задумано! Паровоз же не может идти по шоссе. Ему рельсы нужны. Так и тут.  

— Паровоз с человеческим лицом.

— Да, да. Кроме фотографии и организации выставок, я в СССР занимался еще такой вещью, как… выборами в Верховный Совет. Они как раз проходили в 1978 году. Мне было тогда 33 года. Я был отказник, терять мне было нечего…

И вот я взял закон о выборах, который мне случайно попал в руки, и стал его изучать. А принят он был в 1929 году и с тех пор не менялся. Там было написано, что любая группа – минимум 14 человек – может выдвинуть своего кандидата. Дальше я посмотрел постановление об этих группах. Оказалось, группу даже не надо регистрировать: достаточно было написать письмо в Верховный Совет с заявлением о том, что мы существуем – и всё. Ответа ждать не надо. Я собрал своих друзей и единомышленников, их набралось 28 человек —  как панфиловцев…

— «Велика Россия, а отступать некуда!» – воскликнул, небось, ты?

— Ну да. Мы написали, как того требовал закон, письмо в Верховный Совет. Мы их уведомили, что группа сформирована! И эта группа выдвинула кандидата, это был Рой Медведев. В то время его никто не знал, кроме неофициальных марксистов. Я с ним случайно познакомился, в связи с выборами. Он мне очень нравился. Роя выгнали из партии, а он хотел отменить это решение, шел от инстанции к инстанции, поднимался всё выше. Добрался аж до Политбюро! Дошел до Суслова! Все-таки он был марксист, как бы свой.

И вот Медведев рассказывал мне со смехом: «Я стою у Суслова в кабинете и требую объяснить, за что меня выгнали из партии. Суслов меня выслушал говорит: Вы искривляете линию партии. Я выслушал его, смотрю в пол и спрашиваю: а где у вас тут линия партии?»

А выдвижение проходило так. Я написал заявление в Избирательную комиссию, от имени группы: «Наш кандидат – Рой Медведев,  кандидат исторических наук, 37 книг написал (из них 17 на Западе вышли, но я на этом не акцентировал внимания). Он всяко лучше, чем танцовщица Большого театра, которая идет по официальному списку: больше пользы принесет обществу, став депутатом». Я как директор этого кружка, основатель нашей группы, взял с собой еще секретаря, еще пару членов, и мы пришли в избирательную комиссию. Я вооружился цитатой из Брежнева, о том, что надо повышать активность масс.

Мужик в комиссии посмотрел нашу бумагу и говорит: «Молодой человек, спуститесь на землю». Но я требовал, чтоб все было по закону: мне было важно, чтобы он принял заявление и подписал копию. Я думал: что будет дальше? А они все-таки были люди умные, не дураки (в высотах, там дураков нет). Другое дело, что они говорят одно, а делают другое, но это к уму отношения не имеет… Короче, заявление они приняли и пообещали дать ответ в 30-дневный срок, как того требовал закон. И точно: они мне прислали письмо через 30 дней. Я в принципе мог бы обжаловать это решение, но беда была в том, что избирательная кампания длилась 25 дней. Протестовать было поздно…

— Скажи, Володя, а вот для чего ты это делал?

— Мне было интересно! Действительно интересно! Я хотел узнать, как они прореагируют? Уже не сажали за это, я понимал…

— Ты мог бы пойти в политику, стать профессиональным диссидентом, но — фотография интересней, правильно? В ней ты достиг успехов, прославился…      

— Какой я фотограф? Какую мне дают оценку? Это меня всегда меньше всего интересовало. Мне нравилась фотография. Просто фотография как таковая.

— А на Западе что у тебя было с политикой? Вникал ты в это дело?

— Многие журналисты во Франции, вообще в Европе, до сих пор с гордостью говорят, что они левые. Когда тут заходила речь о политике, о взглядах, я поначалу говорил, что я антикоммунист. Как-то я спросил Картье-Брессона: «Вот во Франции есть левые, правые, а вы себя к кому относите? Наверно, вы правый?». Нет, говорит, я не левый и не правый, я – анархист! Мне это дико понравилось.

Что касается политики и моих взглядов. В Советском Союзе мне принесли книжку Оруэлла, которая называлась «Скотный двор». Я прочел десять страниц и закрыл: мне это было не интересно. Эта книжка — чтоб наводить ужас, щекотать людям нервы. Зачем мне это? Но потом я прочитал его книжку «Памяти Каталонии», где он честно описал политический расклад в Испании времен гражданской войны. Рассказал о том, как коммунисты отзывали с фронта лидеров не-коммунистов, арестовывали их, пытали, говорили, что это враги народа. И это всё во время войны!

— Это Сталин их заставлял?

— В том-то и дело, что никто не заставлял. Как только ты встаешь на эту стезю, то там уже другая логика борьбы за власть… Если говорить о политике, о диссидентах, то я всегда говорил две вещи. Первая: когда идешь на красный свет, тебе нужно знать, какое максимальное наказание предусмотрено за это нарушение. Ну вот, минимум, милиционер свистнет, а максимум – 10 рублей. Если ты диссидент (то есть, как бы, идешь на красный свет), у тебя должно лежать в кармане 10 рублей. И второе: ты не должен возмущаться, если тебя оштрафуют. А то у диссидентов часто так: есть один закон для Брежнева, другой — для Сахарова, и третий — для тети Маши из Подольска. Я всегда был против этого! И там, и тут! В СССР я нашел только одного человека который разделял эти мои взгляды – это Рой Медведев. У него такое же отношение к закону. Что он – для всех! 

Коммунизм – это же западная идея, это не для России. Вот — Германия, город Хемниц, который какое-то время назывался Карл-Маркс-штадтом. Там, конечно, есть музей Маркса. Его, кстати, нельзя сейчас в Германии критиковать! Русских варваров можно, а вот классика нельзя. В музее, как обычно в таких заведениях, выставлена всякая мура: первые издания автора, письма. И там есть письмо от первого издателя «Капитала» (это я тебе рассказываю достоверную историю!). Без «Капитала», понятно, никакого марксизма-ленинизма бы не было. И вот там рукой издателя написано: «Уважаемый г-н Маркс, время, отпущенное вам на рукопись, истекло, но вы ее не сдали. Мы вам даем дополнительное время, а, если вы и в него не уложитесь, мы передадим заказ другому писателю». Это чистая правда!

У Горби (Горбачева – Прим. редакции) был рассказ о его поездке в Лондон, через месяц после избрания его членом Политбюро. Его там спросили: вы куда хотите – на могилу Маркса или в библиотеку Британского музея? Он выбрал библиотеку! Это был первый раз, когда коммунист отказался идти на могилу Маркса! Но в музее его таки подвели к столу, за которым Маркс писал свой труд. «Вот видите, все пошло отсюда, а все шишки на нас!» – сказал Горби.

Памятник на могиле К. Маркса. Фото: Wikipedia.org
Памятник на могиле К. Маркса. Фото: Wikipedia.org
 

– Володя! Ситуация в мире за последнее время изменилась довольно сильно. Катастрофически. Я имею в виду фотографию! Раньше это было дорого и технически сложно: пленка, проявка, печать и так далее… А сейчас вот миллиарды людей купили фотоаппараты, а то и вовсе – телефоны…

– И нажимают.

– Все фотографируют! Таким образом, то, что было уделом счастливых полубогов, фанатиков вдруг стало доступно любому. Каждый может фотографировать. В любой стране. На полюсе. В воде, под водой…

– Чистая правда! 

– Это же изменило всю картину? Уже не надо посылать на далекую войну фотографов, потому что там каждый рядовой снимает острые моменты боя и вешает в соцсетях. И?

– Понимаешь, в чем дело… Вот интуитивно. Я могу тебе сказать такую вещь: любителю может повезти, и он тогда способен сделать одну хорошую фотографию. Но делать из раза в раз хорошие репортажи могут только профессионалы.

– Ну, профи пострадали. Но! Когда ты смотришь на поток фото, в котором куча прекрасных снимков и надо только выбрать, то понимаешь: потребителю нет разницы – один это фотограф сделал или их тыща работала над темой.

– Выбрать из потока – это задача редактора журнала. А мне ничего выбирать не надо.

– Я вот о чем: пропала острая надобность в том, чтоб один человек все бросил и только и делал, что ходил и снимал. Вот и бильдредактор скажет: а зачем мне кого-то посылать, когда я могу выбрать картинки из бурного потока? Что ты можешь сказать про эти миллиарды любителей? Они, как ты, идут снимать.       

– К чему все и пришло… Какой тут может быть ответ? Люди делают фотографию и быстро хотят ее продать. Или повесить на Фейсбуке. А я, когда делаю фотографию, думаю только об одном: чтоб она была хорошая. А что с ней будет потом, меня никогда не интересовало. Помню, когда я стал профессионально работать в Париже, я сдавал отснятые пленки (мы ж тогда все на пленку снимали). Они там выбирали. кстати, хорошие были профессионалы в агентстве! К чему я это всё говорю?

– К тому, что ты должен сказать мне что-то великое о фотографии.

– Фотография – это просто мое любимое занятие. Меня тут вообще не интересует ни моя роль, ни мое место.

– Так что же ты можешь сказать фотографам?

– Любите свое дело и не требуйте наград. То есть не то чтобы «не требуйте», а даже не ждите их.

– И это – всё?

– Да, всё! Но этот совет хорош для любой профессии. Если у вас есть любимое дело, то вы им занимайтесь не с 9 утра до 6 вечера, а все время, которое у вас есть…

– Так всем и передам. Теперь вот расскажи, почему ты предпочитаешь ч/б (черно-белую фотографию)? При Советах это, небось, было от бедности?

– Так другой фотографии же не было! При том, что еще в начале 20 века были цветные снимки.

– Ч/б и дешевле, и технически проще.

– Да. Пленки ч/б я проявлял сам всегда. Составлял проявитель – д-76, метол, гидрохинон, все взвешивал на весах. Печатать я тоже пробовал, но видел, что не получается, поэтому стал отдавать печатникам. У меня, когда все на пленку снимали, всегда была отдельная камера с ч/б. Всегда! Цвет – это для работы только цвет. Я сразу стал очень много снимать. Много пленки покупал. На свои деньги. Пленка стоила не так дорого: кажется, 30 копеек. Позже я стал покупать пленку рулонами, бобинами, А-2, у киношников. Я сам ее резал и заряжал в кассеты. Шостка! Шосткинский химкомбинат.

Снимать можно всем, чем угодно. Всем, что может остановить мгновение... Телефоном же можно ну только пейзаж снять

– Тогда понятно, почему было так. А позже, когда цветной процесс стал доступным, ты почему продолжал снимать на ч/б?

– А я его не вижу, цвет.

– Скажи, а вот почему у тебя все серое, и джинсы, и пиджак, и туфли, а майка розовая? И шнурки оранжевые? Что это значит?

– Ничего. Ничего не значит. Надо сменить рубашку – надеваю ту, что висит ближе. А покупаю я то, что мне бросилось в глаза в первый момент. Вот рубашки у меня почти все цветные. Так получилось. Мне все равно, как одеваться. Я иногда хожу в узбекском халате…

– Ты с цветом согласен работать только за деньги?

– За деньги? Да.

– Тебе, значит, цвет не интересен…

– Абсолютно. Я это понял еще в Казани. Это я сформулировал четко для себя. Фотография – не искусство. Потому что она — чистая репродукция. Репродукция реальности.

– А реальность-то цветная.

– Совершенно верно. Так что цветная фотография – это чистая репродукция. 100-процентная! А ч/б – она оторвалась от чистой репродукции, но не долетела до искусства. Хорошую ч/б фотографию можно повесить на стенку. А цветную куда девать? Разве что на конфетную коробку поместить. В ч/б есть какая-то мистическая недосказанность. Глаз автоматом что-то ищет в ней, то, чего как будто не хватает. Недосказанность – она оттого, что там цвета нет. Я так думаю. В цветной нечего искать, а в ч/б глаз ходит по фотографии. Ч/б картинка интригует. Меня интригует. Она приобретает совсем другой смысл.

– Какое-то время назад появилась мода: люди снимают на телефон, а после устраивают выставки таких вот айфонных фоток: «Смотрите, вот на что способен телефон! И фотоаппарат теперь не нужен!». Насколько этот подход имеет право на жизнь?

– Это прежде всего – реклама продукта. Вот, допустим, начали люди бегать. Помнишь jogging? Это в 70-е годы началось. Была такая мода. Кто был звездой этого дела? Джейн Фонда. Так вот у нее было четыре инфаркта. Об этом никто не говорил.

– Из-за бега у нее были эти инфаркты?

– Ну конечно! Ей платили огромные деньги за все эти аэробики. Она была лицом вот этого товара для jogging, ради чего все и затевалось. Фирмам-то нужны известные люди! Вот айфон – очень модный товар. Благодаря Стиву Джобсу. Он умер, а они теперь таким образом двигают свою продукцию. Но айфоном снимать нельзя! Ну, разве только для того чтоб рекламировать телефон.

– А мыльницей? Можно снимать?

– Снимать можно всем, чем угодно. Всем, что может остановить мгновение. Какими-то мыльницами в том числе. Телефоном же можно ну только пейзаж снять, ведь там не нужно ловить мгновение. Обрати внимание, что все фото телефоном – пейзажные. Я, когда вижу пятиметровые фото, висящие на улицах – якобы снятые на телефон —  сразу технически ставлю вопрос: как можно получить такой отпечаток с матрицы 8 мегапиксел? Сомневаюсь.

– Есть две версии: много надо снимать или достаточно один раз щелкнуть и поймать момент. Ты за что голосуешь?

– Когда я начинал фотографировать в Казани, надо мной смеялись другие фотографы: ты щелкаешь как из автомата, и после этого, конечно, легко выбирать! В фотоклубе говорили: это неправильно, что ты столько пленки расходуешь, надо думать ходить! И потом один раз нажать чтоб это был шедевр. Все как один мне это говорили. Но это ошибка! Надо снимать много, причем, не думая. Я разговаривал с одним тренером, спрашивал, как он воспитывает чемпионов. Он сказал: «Я беру только высоких, талантливых, способных. Но даже такой должен сделать 100 000 прыжков. Иначе не достичь мастерства».

Вот и с фотографией то же самое. Нужно 10 000 раз нажать, проявить, посмотреть. Подумать. Причем подумать не во время съемки, а потом. И выбрать. Без количества ничего не будет. Я потом познакомился с музыкантами классическими. Они же по пять часов в день играют упражнения! Каждый день! Когда они уже давно мастера своего дела. Везде одно и то же, один подход…

Приведу такой пример. Я давно полюбил газету Herald Tribune. (Лет 7-8 назад New York Times выкупила половину акций у Washington Post, и теперь газета называется New York Times International). Мне ее иногда приносили западные журналисты, когда приходили на квартирные выставки в Москве, которые я организовывал в середине 70-х.

Как-то там на последней странице я увидел статью про великого фотографа – Скавуло. Это очень известный автор. Он по улицам не ходит. Снимает только в студии, причем в своей личной, а не в арендованной. Свет уже поставлен, он все там знает и может снимать с закрытыми глазами. Модели у него накрашены профессионалами. И что же сказал Скавуло в этой статье на интересующую нас тему? Вот что: «Первые 15 пленок я выбрасываю в корзину не проявляя». 15! Пленок! Не проявляя!

– Может, врет? Пленки выкидывать!

– Нет, не врет. В рекламной фотографии деньги немереные, пленка – не вопрос: она для него все равно что для нас билет на трамвай.

– Гм, а в чем же смысл этого?

– В том, что он должен себя сперва разогреть. Ее должен разогреть! И только потом, после 15 пленок, из нее начинает что-то вылезать. Из нее — не из него!

– Так он мог вообще пленку не заряжать, просто щелкать пустой камерой.

– Нет, нет! А вдруг что-то получится? Если он почувствует, что получилось, то уж он пленку-то не выкинет. И вот это меня очень вдохновило. Я понял, что я на верном пути!

Потом, когда я приехал в Париж, то такая же статья, в той же газете, на той же странице появилась и обо мне! Приходил журналист брать интервью у меня, и я ему все рассказал. Про то, как я работал, как приехал, как тут на Западе начинал… Правда, пленки я никогда не выбрасывал. Никогда! 

 

Comments

No comments posted.
Loading...