Люди Роста | Новая газета

February 02, 2019  •  Leave a Comment

 

Люди Роста

Есть такая точка зрения: когда живешь рядом с гением, перестаешь осознавать его масштаб. К Росту это не относится.
Cергей Кожеуров, главный редактор «Новой»

«...девочка не понимает проблем взрослых людей, не видит, что они заняты важным делом. У нее — своя боль. Не в высоком смысле, а просто болит зуб. И она от этого страдает. И нам нечем оправдаться перед крохотной горянкой — ни дороговизной горючего для вертолета, ни убожеством дорог, ни войной, ни отсутствием врачей и лекарств. Ничем. Ей больно».

«Ах, Георгий Езекиевич Харабадзе, любимый друг, кающийся грешник, страстный и нетерпеливый, красавец и умница, учтивый и дикий, любимый Грузией и любящий друзей так неистово и ревниво, с такой душевной щедростью, что не поверишь, будто эта страсть может продолжаться долго».

«С потерей Сахарова мы обрели свободу совести. Теперь она вольна  посещать и покидать нас, когда нам вздумается».

«На старых, ржавых машинах поднимали шестнадцатилетние невесты войны для страны хлеб. Четыре года надрывались они на полях, а когда стали возвращаться в деревню неженатые солдаты, уже подросли для счастья молодые, здоровые, не убитые непосильным трудом девчонки.

Эти, что сели перед аппаратом, как сами хотели, в женки не попали и семьи своей не видели. Маша Попова, Настя Быличкина, Вера Полунина, Ксения Баулина поставили среди себя для уюта чужого пацаненка, посидели недолго и разошлись».

— Ты забыл «Не горюй»! — кричат мне с балкона.

Я забыл? Я помню его наизусть. Его герои мне стали родственниками. Я могу его рассказать лучше автора.

«Конечно, дорогой, кто лучше тебя расскажет?..»

Что-то соскучился я по Георгию Николаевичу. Надо бы сходить на этаж ниже и позвонить в дверь.

«Конечно, дорогой, обязательно позвони. Кто лучше тебя позвонит?»

«Я ехал домой и думал об Иоселиани и о страхе. Мне хотелось думать только об Отаре Давидовиче, но не получалось, и я думал о том, что страх, в котором мы жили, жил и в нас. Не было необходимости его изживать. В повседневной жизни мы его не чувствовали. Мы привыкли к страху, приспособились к нему, он стал частью нашего сознания, полноправной и узаконенной по прецеденту».

«Дождь кончился. Вечернее солнце освещало дом, забор, доски перед ним и мужиков. Последним из калитки выполз Коля. Он лежал вдоль лесин на земле, уперевшись руками в изумрудную северную траву, и, задрав голову, смотрел на небо.

Голованов, сидя на досках, обнявшись со сплавщиками, как мог отчетливо, сказал мне:

— Сними нас и Колю. И назови эту карточку «К звездам!».

Я снял».

«У Ули лицо как печеное яблоко: вроде гладкое, а упругости нет. Глаза голубые, добрые, словно по наивности своей пойманные в сеточку морщин. И вся она такая маленькая, аккуратненькая. Смеется заразительно, а единственный на всю Ежемень зуб придает ей еще и озорное выражение. Детей на нее оставляй — только лучше будут».

«День Победы мы празднуем в его день рождения. Это случайно.

Война присутствовала в его жизни, а потом в прозе и стихах. Это закономерно. Тихо, сердечно, без пафоса, с юмором и талантом он нам пропел свою и наши жизни. Он нам предлагал решения, которые были слишком хороши для ожесточенного людьми времени. Я очень люблю Булата Шалвовича. Не один».

«Евдокия Даниловна мужа потеряла перед войной, и потому одна, с семерыми дочками, провожала сыновей на фронт. Ушли все десять — Хтодось, Петро, Иван, Василь, Михайло, Степан, Николай, Павло, Андрей и Александр.

И все десять вернулись с войны. Все вернулись».

«Он живет в вечно меняющихся образах. Норму поведения и взглядов Сергей Бархин определяет себе сам. Он неповторяем, и живет, примеряя разнообразные, часто причудливые, с точки зрения «нормальных» граждан, образы. На самом же деле любой Бархин — ​это реальный Бархин. В выдающемся современном художнике театра при ближнем контакте видно человека не от мира сего. Не от сего мира»

«Не помнил он названий дорог и поселков, болот и лесов, мелких рек и крупных деревень. Не помнил номера частей, которые воевали на левом фланге от него или на правом. Не помнил, а может, не знал, потому что был Алексей Богданов рядовой боец от первого дня до последнего, потому что перед ним была война и шел он по этой войне пешком: в сапогах — тридцать девятый, в гимнастерке — сорок шесть».

«От ее жеста остается то, что не знает названия и что не существует без нее. Уже закончилась музыка, и Плисецкая застыла в тишине, а это (без имени) продолжает жить, вырастать или погибать».

«Кругом будет пластик, отсутствие чернил и роботы, у которых из недостатков только то, что они потребляют масло и в пост. Впрочем, синтетическое. Значит, вовсе без греха. Поскольку без души.

Но все же — такая у меня мечта — сколько жить людям, будет их будоражить огонь в горне… И человек у огня, кузнец, останется мастером, кудесником и богом, из пламени и бесформия своими руками созидающим нечто. А хоть бы для того самого робота: ось, к примеру, какого-нибудь процессора, обод на колесо или подкову (если этот робот — лошадь)…»

 


Comments

No comments posted.
Loading...

Keywords
Archive
January February March April May June July August September (1) October November December
January (2) February March April May (1) June (1) July (8) August (3) September (1) October (3) November December
January February March April May June July August September October (1) November (1) December
January February (2) March (2) April May June July August September October November December
January February March April May June July August September October November December
January February March April May June July August September October November December